Незаживающая рана

Это  было  тяжёлое  время  для  всех,  но  у  жителей  Донбасса  особенно.  В  городе  и  в  пригородах  замелькали  траурные  платья,  появились  заплаканные  женские  лица,  в  храмах  то  и  дело  виднелись  чёрные  женские  фигуры,  печально  склонённые  у  алтарей.  Порой  их  потрясали  судорожные  рыдания.

Постепенно  стали  прибывать  партии  раненых.  Сначала  своих,  потом  врагов.  Люди  в  мрачном  молчании  смотрели,  как  с   машин  сходили  пленные.  Иных  санитары  сносили  на  носилках.  Порой  виднелась  кровь,  проступавшая  через  повязки,  порой  слышался  лёгкий  сдерживаемый  стон.  Люди  молчали  угрюмо  и  враждебно.  Гнев  сдерживался  видом  страданий.  Но  гнев  всё-таки  жил  во  всех  сердцах.  У  многих  были  личные  потери,  все  переживали  страх.  А  страх,  как  известно,  плохой  советник.  За  страхом  обыкновенно  идёт  жестокость  и  месть.
Я  шёл  по  городу,  когда  увидел  в  узком  переулке  увидел  толпу.  Мужчин  в  ней  не  было.  Были  только  женщины.

-  Вы  слышали:  завтра  привезут  этих  монстров,  дьяволов,  этих  проклятых...Вы  пойдёте?
-  Не  знаю,  а  вы  собираетесь?
-  Мы  все  собираемся...Вот  глава  призывает  к  спокойствию.  Женские  голоса  возбуждённо  зашумели:

-  Спокойствие!  Какое  тут  спокойствие!  Разбойники,  убийцы,  грабители!  Это же  "азовцы"!
-  Да,  с  ними  слишком  церемонятся.  Возят,  собираются  лечить.  Я - так  вот  что  с  ними  сделала  бы...Вот  что!...вот  что! И  она  с  силой  стала  тереть  кулак  о  кулак,  как будто  размалывая  между  ними  воображаемого  врага.  И  её  глаза  горели  ненавистью.

Вот...они!  Они  идут  довольно  густой  колонной.  Рослые,  грузные,  грубоватые  и  теперь  как-то  по-особенному  неприятные  фигуры.  Без  касок,  бронников,  фуражек.  Головы  обнажены.  Выражение  лиц  угрюмое:  с  таким  видом  когда-то  в  древности  проходили  под  ярмом  пленные  легионы.  В  толпе  проносится  глубокий,  тяжёлый  вздох,  минута  была  полна  электрического  напряжения.  Заряд  накопился  уже  весь  и  готов  был  разрядиться.  Вся  колонна  тянулась,  точно  одно  живое  существо.

И  вдруг  что-то  дрогнуло.

 -  Вот  оно...начинается, - прошептал  кто-то  около  меня.
 -  Что  это  там?  Что  такое?  Что?  Что?  Что?
 -  Это  женщина...
 -  И  двое  детей...
 -  А!

И  все  как  будто  забыли  на  это  мгновение  собственные  страсти,  собственную  ненависть,  собственный  гнев.  Колонна  пленных  и - женщина  с  детьми.  Женщина  внезапным  стремительным  порывом  прервала  цепь.  Рослая  и  крепкая  она  бежала  среди  растерявшихся  караульных,  готовая  ещё  работать  оттопыренным  локтём,  волоча  за  собой  двух  детей,  из  которых  одна,  девочка,  свешивалась  в  неудобной  позе  у  неё  на  руке,  а  другой,  мальчик,  тащился  за  другой  её  рукой.  Казалось,  женщина  забыла,  что  это  её  родные  дети,  что  им  неудобно,  что  они  испуганы  до  смерти,  что  им  могут,  если  начнётся  свалка,  изувечить.  Она  видела  только  впереди  себя  этих  пленных,  собственно  даже  только  одного.

Я  помню  эту  женщину  и  её  детей.  Нужно  много  времени  и  труда,  чтобы  просто  восстановить  картину  во  всей  её  полноте.  Для  этого  у  меня  нет  возможности,  да,  может  быть,  для  этого  ещё  не  наступило  время.  Хотелось  бы  думать,  что  суд  сделает  это,  хотя  есть  основание  опасаться,  что  и  суд  этого  не  сделает.

Я  приехал  на  Донбасс  с  группой  волонтёров-медиков  спустя  два  месяца  после  освобождения  Мариуполя,  но  его  отголоски  были  ещё  свежи  и  резко  отдавались  по  всей  России.  В  Мариуполе  Россгвардия  принимала  самые  строгие  меры.  Но  следы  разрушений  изгладить  было  трудно:  даже  на  больших  улицах  виднелось  ещё  много  разбитых,  почерневших  от  копоти  домов.  На  окраинах  города  этих  следов  было  ещё  больше.

-  Поехали,  тебе  надо  это  увидеть,  я  договорился  с  военными,  они  нас  пропустят, - мой  спутник,  который  больше  успел  ориентироваться  по  местности - пояснил  мне: - нам  туда,  где... -  Я  знаю  куда  ехать, - буркнул  из  местных  наш  водитель  старой  "буханки".

Мы  ехали  по  узким,  кривым,  очень  своеобразным  переулкам  старого  города,  где  камень,  черепица  и  извёстка  глушили  тощие  деревца,  растущие  прямо  из  камня.

Дома  здесь  невысокие,  много  каменных  стен,  как  бы  маскирующих  входы  во  дворы;  кое-где  сохранились  узкие  окна,  точно  бойницы. Из  таких  переулков  мы  спустились  к  искомому  дому.  Невысокий,  крытый,  как  все  дома,  он  стоял  на  углу,  в  соседстве  с  небольшой  площадью.  Кругом  виднелись  разбитые,  сгоревшие  дома.  Но  между  тем  они  производили  впечатление  жилых,  но  этот  дом  был  похож  на  мертвеца:  он  зиял  на  улицу  пустыми  окнами  с  исковерканными  и  выбитыми  рамами,  с  дверьми,  заколоченными  кое-как  досками  и  разными  обломками.  Двор  ещё  носил  следы  разгрома:  весь  он  усеян  пухом,  обломками  мебели,  осколками  разбитых  окон  и  посуды  и  обрывками  одежды.  Достаточно  взглянуть  на  всё  это,  чтобы  представить  себе  картину  дикого  ожесточения:  мебель  изломана  на  мелкие  щепки,  посуда  растоптана  ногами,  одежда  изодрана  в  клочья;  в  одном  месте  ещё  валялся  оторванный  рукав,  в  другом - обрывок  детской  кофточки.  Рамы  с  окон  сорваны,  двери  разбиты,  кое-где  выломанные  косяки  висели  в  чёрных  впадинах  окон,  точно  перебитые  руки.
В  левом  углу  двора,  под  навесом,  ещё  виднелось  большое  бурое  пятно,  в  котором  недрудно  узнать  засохшую  кровь.  Она  тоже  смешана  с  обломками  стекла,  с  кусками  кирпича,  известкой  и  пухом.

-  Здесь  убивали  моего  папу... - сказал  кто-то  около  нас  странным  глухим  голосом.  Когда  мы  входили  в  этот  двор,  всё  было  здесь  мёртво  и  пусто.  Теперь  рядом  с  нами  стоял  мальчик  лет  десяти.  Впрочем,  это  казалось  по  росту  и  фигуре.  По  выражению  лица  можно  было  дать  гораздо  больше,  глаза  глядели  не  по-детски.  Этот  ребёнок  видел  всё,  что  здесь  делалось  ещё  так  недавно.  Для  него  вся  эта  картина  разрушения  на  молчаливом  дворе  под  знойными  лучами  солнца  была  полна  незабываемого  ужаса.  После  этого  он  ложился  много  раз  спать,  просыпался,  вставал,  делал  всё,  что  делал  и  прежде,  и,  значит,  успокоился.  Но  ужас,  который  должен  был  исказить  это  детское  лицо,  весь  не  исчез.  Он  оставил  по  себе  постоянный  осадок  в  виде  недетского  выражения  в  глазах  и  какой-то  застывшей  судороги  в  лице.  Голос  у  него  был  как  бы  придушенный,  а  речь  его  было  тяжело  слушать:  звуки  этой  речи  выходили  с  усилием,  как  у  автомата,  и,  становясь  рядом,  образовали  механически  слова,  не  производившие  впечатления  живой  речи.

-  Он  вот  тут...бежал.. - говорил  он,  тяжело  переводя  дыхание,  показывая  рукой  по  направлению  к  навесу  и  луже  крови. 

-  Кто?  Твой  отец? - спросил  мой  спутник.
-  Да-а...Мой  папа.  Он  бежал  сюда...и  он  упал  вот  здесь...и  тут  они  его  убивали...

С  ощущением  дрожи  мы  отошли  от  этого  пятна,  в  котором  кровь  перемешалась  с  извёсткой,  грязью  и  пухом.

-  Пойдём,  деточка,  пойдём, - подошла  пожилая  женщина  и  обняла  мальчика. - Мы  живём  по  соседству,  дом  наш  более  менее  цел,  вот  и  живём  вместе.

-  А  где  его  мать? - спросил  я.
-  Когда  они  пришли,  я  её  с  детьми  спрятала  в  погреб,  но  когда  всё  началось,  она  вылезла  из  погреба  и  вышла  во  двор.  Там  их  с  мужем  и...его  избивали  ногами,  резали ножами,  а  потом  застрелили.  А  её  я  нашла  в  сарае,  где  её  долго  насиловали.   Добивать  не  стали,  пожалели,  или  устали.  Она  до  сих  пор  не  в  себе.  Молчит,  только  улыбается.  А  когда  они  уходили,  поджигали  всё -  дома,  постройки,  деревья,  а  тех,  кто  пытался  тушить  огонь,  расстреливали.

Я  видел  эту  женщину.  Молодая,  статная.  Но  только  абсолютно  седая.

Это  был  высокий  "азовец",  широкоплечий,  немолодой,  сильный  и  несколько  неуклюжий.  Взгляд  его  был  мрачен,  но  спокоен.  Он  смотрел  презрительно,  свысока.  Женщина  бежала  наискось  и  чуть-чуть  навстречу  колонне,  и  уже  было  видно,  к  которому  именно  пленному  она  подбежит.  Высокий  "азовец"  обменялся  с  нею  взглядом,  увидел  детей  и  как  будто  дрогнул.  Женщина  подлетела  к  колонне  и,  глядя  горящими  глазами  на  пленного,  с  силой  кинула  девочку  к  нему.  Девочка  ударилась  в  ноги  "азовца"  и  жалко  запищала.  Казалось,  она  так  же  швырнёт  и  мальчика,  но  в  последнее  мгновение  в  ней  проснулся  материнский  инстинкт,  и  она  только  тыкала  мальчику  пленному  протянутыми  руками.

-  Стой!  Это  ты!  Это  же  ты! - кричала  она  исступлённым  голосом. - Убил  отца, - возьми  и  детей...Бери  же,  проклятый,  бери,  бери!

Казалось,  она  не  видит  никого  больше  на  свете,  кроме  этого  рослого  пленного.  И  она  лезла  к  нему  с  той  слепой  страстью,  с  какой  покинутая  любовница  кидается  на  изменника.

-  Бери,  бери!  Не  надо  мне...Убил  отца...Возьми  себе  детей...

Пленного  сразу  как  будто  шатнуло  назад.  Он  остановился,  и  остановилась  сразу  вся  колонна.  Люди  замерли.  Он  её  вспомнил,  поднял  свою  обнажённую  голову  к  небу,  что-то  прошептал  и  опустился  на  колени.

Мальчик  вырвался  из  рук  матери,  подскочил  к  "азовцу",  и  двумя  руками  поднял  тяжёлый  камень.  Ещё  чуть-чуть  он  размозжит  эту  обнажённую  голову.  Пленный  это  видел,  но  даже  не  шелохнулся.

Женщина  вдруг  широко  взмахнула  руками,  точно  раненная  в  сердце  приливом  бурного  сожаления  к  себе  и  к  детям,  потянулась  к  мальчику,  аккуратно  забрала  у  него  камень  и  посмотрела  на  пленного,  покачивая  рукой,  крепко  сжимавшей  этот  убийственный  снаряд.  Они  долго  смотрели  друг  на  друга  не  отрывая  глаз.  Потом  женщина  бросила  камень  на  землю  и  смачно  плюнула  азовцу  в  лицо.

 Теперь  для  меня  это  будет  вечно  волнующий  вопрос  о  том,  каким  образом  обыкновенный  человек  вдруг  превращается  в  дикого  зверя,  в  целую  толпу  диких  зверей.

Я  не могу  спать.  Тягучая,  безжалостная  ночь.  Забыться  бы,  хотя  бы  ненадолго.  Не  вспоминать,  не  слышать,  не  смотреть.  Никак  не  получается.   Не  заживает  кровоточащая  рана.  Саднит...