Глава 49

Конец апреля - весна!
Первая весна молодой четы Тишиных.
Она играет всеми цветами радуги нового пробуждения.

 Вадим и Люся стоят на берегу реки, берега её закованные в бетон, а по набережной прохаживаются люди, любуются весенним паводком.
 Река вскрылась и несёт свои мутные воды, с торосами льда наползающих друг на друга.
Она потом отойдёт, отшумев с треском в разливе и оставит по берегам кучи грязи и мусора, она отступит и плавно понесёт свои чистые воды, в вековом русле Ишима, к Иртышу, к северным морям и океанам.

 А сейчас, это зрелище от чего-то волнует Люсину душу, да и как же иначе – пробуждение не только природы, но и новая жизнь началась, пробудилась у неё под сердцем, бьётся первым месяцем - долгожданная весна! Маленький, живой осколок Вадима.

На конец-то свершилось через шесть месяцев! Люся от радости прижимается к руке мужа, глубоко вдыхает живительный, прозрачный весенний воздух, Какая это прелесть захлебнуться в материнстве!
И она ещё теснее прижимается к Вадиму.

-  Замёрзла? – Спросил Вадим, нежно обнимая Люсю.
-  Я тебя люблю! – Шепчет она, с благодарностью льнёт к его теплу.

Вадим наклоняясь вдыхает её тёплый запах, губами целует висок и снова с наслаждением принюхивается – она пахнет домашним теплом, пастелью и молоком, приятный восторг прокатывается ознобом, он с желанием смотрит на неё – маленькую, хорошенькую, милую…

Из-под меховой шапочки выбился колечком локон, белый шарф окрашивал на груди вишнёвое демисезонное пальто и вся она чистая, светлая, с болотным цветом глаз, возбуждала в нём, постоянное желание…

В ясном вечернем небе, чуть в стороне плыли, как журавлиный клин облака, подпаленные солнцем, горели в подкрашенных перьях.

-  Может пойдём?.. – Ласково спрашивает Вадим, тесно перехватывая её под руку.
Люся счастливо улыбается его не терпеливому желанию, склоняя голову к его плечу и они медленно идут по аллее - назад к теплу, к домашнему очагу.

  Беспокоясь о сохранении плода, о чём советовали врачи, Люся, после майских праздников, легла в больницу.
 А Вадим, спустя сутки, уехал в командировку.

 Как супружеская пара, вместе, они уже полгода, но Люся никак не могла свыкнуться с его частыми поездками и каждую разлуку слёзно переживала и вместе с тем была с Вадимом счастлива. Причём Вадим, перед отпуском и поездкой в Барнаул, успешно поступил на заочное отделение инженерного института и поступил тихо, молча без суеты, даже его шеф узнал об этом после своего отпуска.

 И вот сейчас лёжа в палате, мысленно перебирала в памяти всю их коротенькую жизнь.
… Первая весна, семьдесят первого года, быстро ворвалась в городские улицы Целинограда, растопив обильные снега и они весело зажурчали серебристыми ручьями в звоне хрустальной капели, а следом, словно по взмаху волшебной палочки, сошёл поток воды, осушив землю и покрыл её зелёным ковром сочных трав.
 
На глазах зацвели вишня и яблони, словно подбитые перьями тумана, окутывая голые ветки.
 А душистая сирень в бело-розовых кудряшках, разбросала свой аромат по всем улицам города.
 Даже городские высотки засветились блеском вымытых окон и стояли приветливо улыбаясь тёплой весне. Ярко светило солнце и струился, как ключевая вода, чистый благоухающий воздух.

Люсе жилось хорошо с Вадимом – он был ласков и нежен с ней, но нет-нет да прорывалась его холодность во взгляде.

 При возвращении его из командировок, она радостно бросалась к нему в объятия, со слезами восторга, что дождалась, что опять они будут вместе, а он с каким-то недоверием относился к её радостному чувству, осторожно отстраняя её от себя и не скрывая недовольства, говорил:
-  Ну ладно-ладно будет скакать! Слёзы-то утри раз рада. – И обнимая за талию заходил с ней в дом.
 
И всё равно, она была рада и пьянела, когда он был рядом.
 А к кому как не к нему, она могла прислонить голову и порадоваться, и по печалиться.

Порой печалилась из-за того, что мама редко писала письма, чаще писали Анатолий Иванович да Мария Ивановна, да подруга Юля.
Ещё Люся была рада, когда мама присылала, уже дважды, посылки. Она восторженно округляла глаза, вздыхая и вертясь возле ящика.

 Вадим всегда удивлялся непосредственностью восторга Люси. Его всегда поражала изящество форм, в котором выражалась женская радость - мимика жестов, безукоризненная точность эмоций.
 
Люся прижималась к посылке, принюхивалась щуря глаза и восхищённо произносила:
-  Сысками пахнет, кедловыми! – И как маленькая девочка, кружилась и прыгала возле ящика.
Жизнь с Вадимом текла спокойно, уверенно и радостно, и она как могла, как умела дорожила этим и, сама относилась к нему с нежностью матери, с трепетом жены, с жадной страстью любовницы.
Она искренне любила и любовь дарила ей счастье!

Как-то нежась с Вадимом в пастели, Люся спросила:
-  Ты давно мне обещал рассказать о встрече Анатолия Ивановича с Марией Ивановной и всё молчишь…
Вадим улыбнулся, ласково склонил её голову себе на грудь, ответил:
-  Вот так лежи, слушай биение моего радостного сердца и мой рассказ.

...Раннее утро второй половины октября, с петушиным криком и собачьим лаем, мычанием в стойлах коров, вставало над селом покрытое тонкой струёй белесого тумана ползущего от реки.
Попутная роща, оголённая белыми стволами, светлым островком, плыла словно привидение в полосе тумана и всё это живое тянулось к скупому осеннему солнцу, и только на реке было судорожно - не золотились кувшинки, а лишь почерневшие лопухи покрывали прибрежную, свинцовую гладь воды. Природа доживала бабьим летом в потрясающем своём величии.

Вадим вёз Анатолия Ивановича в Урюпинку, туда где в степи островком высились не большие скалистые холмы, в зарослях смешенного леса.

 Туда где жил человек с поломанной судьбой, судьба которого должна была встретиться - через четверть века, с такой же поломанной судьбой в невероятно  чудотворном восторге!
Ехали втроём – шеф, Вадим и Барнаульский гость.

 В селе Вадим завёз Анатолия Николаевича в сельский сельсовет, а сам с Анатолием Ивановичем направился к сельской гостинице.
 По замыслу Вадим должен был оставить комбата у бабушки Маши, если она действительно та девушка - фронтовая подруга.

 Если нет, то комбат должен был вернуться вместе с Вадимом в районный центр и оттуда, поездом добраться до Барнаула.

Село уже проснулось, а в тёмном помещении гостиницы-барака, протирал сонные глаза, полумрак.
Вадим шёл впереди, по длинному коридору, пока не остановился у последней двери, слабо освещённой единственным окном. Анатолий Иванович остановил Вадима, намеревавшегося постучать в дверь:
-  Погоди. Дай переведу дух, сердце, что-то… будто на пятый этаж поднялся.

Молча стояли прислушиваясь к звукам просыпавшейся гостиницы, с шорохом голосов, с  хлопаньем и скрипом дверей.
 Анатолий Иванович прижался спиной к стене, лоб взмок, словно боец решился на последний поступок, а ресницы настороженно вздрагивали.
 Вадим глядел на комбата с тяжёлой мыслью: «Сдаёт комбат… Да и как тут не сдашь? Чокнуться можно!»

 Анатолий Николаевич медлил, волнуясь провёл ладонями по груди, расправил под ремнём шинель и наконец выдохнув, произнёс:
-  Давай! Ты первым Вадим.
Вадим постучал и услышал глуховатый голос:
-  Открыто!
Вадим широко раскрыл дверь и вошёл в комнату со словами:
-  Баба Маша, это я, как обещал.

Анатолий Иванович, стоя за спиной Вадима и его мозг выбросил одну лишь информацию – она!
Бабушка Маша радостно откликнулась:
-  А я знала, что ты приедешь, сон хороший видела, - и пытаясь разглядеть вошедшего, за спиной Вадима, с волнением спросила, - что-то не признаю, это кто с тобой?
Вадим, по армейски, сделал шаг в сторону, освобождая для бабушки Маши обзор и она вдруг коротко вскрикнула, в испуге зажимая ладонью рот:
-  Толя?! – И пытаясь ухватиться за стол, медленно заваливалась на бок, теряя сознание.
Комбат в прыжке подхватил её.

-  Помоги! – Коротко бросил Вадиму, - и услышал еле уловимый шёпот, - живой…
Они уложили её на кровать, комбат по удобней пристроил подушку и сел на табурет у её изголовья.

Вадим не уверенно спросил:
-  Может надо врача?..
-  Не надо, это обморочное состояние, пройдёт. – Он держал её за руку, а другой, гладил её руку, тихо позвал, - Маша…
Веки её дрогнули и, комбат с нова позвал:
-  Маша...

Щёки бабушки Маши стали розоветь, бледность отступала и Анатолий Иванович в третий раз позвал:
-  Маша… - И с легка похлопал её по руке.
Не открывая глаз, бабушка Маша спросила:
-  Это ты, Толик?..
-  Я, Машенька, я!
Она открыла глаза и по щеке скользнула слезинка, тихо произнесла:
-  Как ты меня нашёл?
-  Это не я тебя нашёл, это Вадим тебя нашёл, по фотокарточки.
-  Вадим?! – Она перевела взгляд на Вадима, - по какой фотокарточки?

-  По вашей фронтовой, - ответил Вадим, - и у Анатолия Ивановича такая же, только большая, в рамке.
Она улыбнулась с благодарностью посмотрела на Вадима, произнесла:
-  Спасибо сынок! – И посмотрела на комбата, - полковник значит… Где ты столько лет пропадал?
-  Служил Машенька вот с Вадимом вместе.

Она улыбнулась со словами:
-  Живой… И лишь слегка изменился, а так ничего, справный!.. – Она неотрывно смотрела на комбата и какие только чувства не боролись в ней, и радость увиденного; и горечь потери во времени; и женская теплота; и тёплая нежность; и восторг; и счастье встречи.

-  Никто не знал, все говорили погиб, а Вадим нашёл, через столько лет… Я чувствовала, что что-то должно произойти, но ни как о такой вот встречи. Как хорошо, что ты жив! – И помолчав, уже спросила, - ты женатый?..

-  Извини, все эти годы один.
Бабушка Маша улыбнулась, ответила:

-  И я одна, - повторила, - живой…
Вадим остановил их радостный и счастливый диалог, пообещав вернуться на обратном пути и быстро вышел, а в ушах так и стояли слова встретившихся ветеранов:
-  Живой…
-  Живая…