Утопленник

глава 1

Солнце ушло под горизонт, небо окрасилось ровным серебристым свечением. На тёмные водяные «окна» лёг металлический блеск, и на этом зеркале стали чёрными насельники мохнатых кочек: ситник развесистый, пушеница, осока вздутая, калужница, белокрыльник, сабельник, сфагнум белый и прочие отпрыски болотного гумуса. Вокруг настала тишина.

- Бульк, - появился пузырь и лопнул бесследно.

Это выдохнула кикимора, лежащая на дне или между воздушной границей и дном, зато вдыхает она беззвучно, вытянув чёрные губы наружу, и так она делает раз в полчаса.

Вечер густел, свет угасал. Но вот зачавкали шаги. Фотограф решил переставить свой штатив. Он влюбился в болото и делает снимки с долгой выдержкой. Дабы исключить вибрацию, Денис управляет съёмкой через пульт.   

Появился на отдалённой кочке тонкий огонёк, то был знак - внимание! В обозначенной точке выбрался из косматой кочки болотный сверч.

Торфяная воды, богатая азотом, и жирная придонная сопель напрасно обнадёживают болото породить новую жизнь, ибо силёнок сейчас никому не хватает. Мировая душа подустала и близка к унынию, что сказывается во всех сферах (и в душах тоже). Экосистемы не помышляют обновляться: не хватает им веры в результат своей созидательной работы, а ведь это должно манить, вдохновлять, но нет. И томится болотная топь, лишь иногда в полусне сотворяя кое-что по мелочи - малую тварь, обутую в хитин, или какого-нить ползунка из мягкого белка, вроде миниатюрного трепанга. Увы-увы, у сих новорожденных нет защитного навыка, их быстро съедают, не дав порадоваться, удивиться - только испугаться перед кончиной. Потому лемнолог-болотовед не зачерпнёт невиданную молодь пробирной банкой; ему в общем-то нечего здесь делать, разве что утонуть.

Фотограф заметил капельку света. Сторожко, сжавшись в плечах, он убавил штативу рост и навёл объектив на яркое пятнышко. Светозарная точка выглядела как пойманный в маленьком янтаре луч. Фотограф добавил зум - светозарная точка оказалась уличным фонарём игрушечного размера, рядом с которым стояла аптека, и по тротуару вдоль дома с аптекой неровно шагал крошечный вдохновенный человек, возможно пьяный, потому что пальто у него нараспашку и шарф болтался на отлёте, к тому же, вероятно, поэт, поскольку в одной руке он держал тетрадь, а в другой, пожалуй, карандаш.

Обалдевший фотограф ни на миг не отрывался от монитора, поэтому потерял представление о своём положении - сделал шаг в сторону, чтобы взять мини-улицу в лучшем ракурсе, и угодил в омут. Он стал хвататься за всё, но кочка с чудесами оказалась плавучей: когда он вцепился в неё, она перевернулась. Выпустив из штатив с камерой, он взялся грести двумя руками, но его ноги увязли в каком-то хватком киселе. Не на шутку испугавшись, он стал барахтаться что есть мочи, при этом ощупью искал ветку, стволик, но ничего подходящего не попадалось.

Попытка дотянуться до другой кочки обошлась ему дорого: он глубже погряз в донном иле, над зыбью сохранив лишь головоплечий бюст. Надежда мучительно превращалась в отчаяние. Тем временем никакого упоминания на осталось от вечерней зари - непроглядная ночь распахнулась кругом, и посреди неё кипела, бултыхалась чёрная вода, исходя белой пеной.

…Фотограф арендовал комнату в ближней деревне у бабы Матрёны. Приехал сюда во второй раз и намеревался ещё приезжать, чтобы ловить настроение болотной природы и снимать её в разных нарядах: под белым зимним саваном, в летних жёлтых кубышках, в осенней хладной наготе. Фанат. Баба Матрёна отнеслась к нему с уважением, но, когда к ней приходила Глафира, сестра, уж они давали волю языку (длинному на зависть муравьеду). Про мужиков они говорили со смехом, про женщин - зло, осуждающе.

Обычно тему для веселья подавал Глашин муж Иван, который раз в неделю брякался на лежанку и вживался в роль больного. Сколь ни разнообразен Иван, а всё-таки приелся. Благо, прибыл фотограф со своей городской кепкой с пупочком наверху и в чеховских очках, которые, по мнению сестёр, обязаны были свалиться в топь. Глашин Иван правда обновил свою привлекательность, купив лотерейный билет и забравшись под зимнее одеяло. Бабы разгадывали этот манёвр.
- Поди, боится, чтобы я не стащила, - подумала Глаша.
- Нет, он греет его, он сердцем рублики высиживает.
- Может и так, но вероятней всего, просто лежит на яйцах.

Приехавший фотограф прибавил в доме хлопот: Матрёна вытрясла половики, протёрла все поверхности, раскрыла кулинарную книгу… Однако, не всё забавляло их в госте. Матрёна с тревогой спросила сестру: вот куда человек с высшим образованием, городской, в очках, прётся вечером из дому?!
- А не зазноба чай?   
- Не похоже - серьёзный, тверёзый. Хуже скажу - подглядела за ним, и знаешь что?
- Что? 
- В сторону болота пошёл. 
- Городские! Пускай на болото, лишь бы не на кладбище! 
- Чего болтаешь! Вон мурашки побежали, святые угодники!   

Тот, которого обсуждали, в трясине опять не утонул. Совсем уж на закате своих личных минут он истошно завопил, и, как по волшебству, с тихим плеском подплыла к нему лодка. Едва зримый мужичок правил с помощью шеста.
- Цепляйся за борт, - произнёс он сиплым голосом.
Несчастный моментально послушался, после чего лодочник, склонясь по другую сторону лодки, сжался в пружину, аж присел, и вдавил шест в подболотный упор… прочного упора там, разумеется, не было, но конец шеста был вооружён растопыркой - кружком от лыжной палки.

Помаленьку, по сантиметрам лодочник вытягивал фотографа из присосного плена – когда вытащил, проволок ещё пяток метров по голой воде, чтобы омыть, и затем помог перевалиться в лодку.
- Да-а, - сказал мужик.
Сюда вошли: насмешка в адрес москвича, не умеющего ходить по трясинам, и расчёт на денежную премию. Отдельное удовольствие доставил ему этот кружок на шесте (ноу-хау или знай-наших), а также приворотный знак: Иван вывесил за окно водочную бутылку. Утром проснёшься - бросишь взор в окно, и начнётся день с позитива. (Глашка ещё не видела, да пускай смеётся, она ж сорока.) Но Иван и вправду приманил удачу - вот она валяется в лодке, мокрющая, зубами клацает.   

- Иван, - догадался назвать себя мужик, едва видимый в темноте.
Загадочно прозвучало имя. Потом вновь настала тишина, только хлюпал шест по воде и порой что-то шуршало о борт.
- Денис, - хрипло ответил спасённый, также озадачив тишину своим именем.
- Вот так вот, - подвёл итог Иван; у них стали схожими голоса.
Фотограф хотел сказать ему «да», но поленился. Он уже досадовал на себя за утопленный фотоаппарат; ему уже казалось, что он мог бы и сам спастись. Хотя… аппарат можно будет вытащить, и есть надежда, что карта памяти не пострадала в закрытом слоте.

Скользила по окнам воды самодельная плоскодонка. (Самодел - он же, Иван, который всё может сделать, вообще всё, лишь бы не скучное и не для бабы.)      

А кикимора была в бешенстве. Она хотела городского мужчину, она следила за ним уже несколько вечеров, и вдруг его утаскивает лодка под управлением этого алкаша, никчёмного гомосапа! Он дерзнул причинить ей фрустрацию! Только она размечталась о вкусе его искушённых глаз и - на тебе! Шлёп-шлёп между кочками - какое разочарование! Да и фотографу несладко. Она спасла бы его от унылых будней, она себе взяла бы от него только глазные яблоки, а самого поместила бы в торфяном, безгнилостном саду навсегда! …Впрочем, не всё ещё потеряно. Избранник вернётся за камерой, никуда не денется!

Кика топнула многопальцевой стопой, подняв облако ила. Кикиморы не умеют любить по-доброму, зато умеют любить по-своему. И тут всё: пищевая страсть, боль уязвлённого самолюбия, ревность, азарт охоты, поэзия и транс воспоминаний (чётки чужих позвонков).

По ходу переживаний был ею съеден мимо проплывающий сверч, малютка, наделённый колдовскими способностями. Растворяясь в едком желудочном соке, проглоченный сверч успел отравить ей душу. Разумеется, болотный новичок не обладал достаточной силой, чтобы затянуть воображение Кики в боковые миражи, но ему хватило силы приоткрыть подвалы её исторической памяти.

Полмиллиона лет назад васюгане делали торфяное пиво, что вскоре свело их в могилу, и надо ж было нынче вспомнить некстати, что пережила она, Кика, в горячем ферментёре! Как же она туда попала? Не помнит: нажралась тогда багульника и очнулась уже в сусле, которое подогревалось. Кика заново переживает минувшее: царапает металлические стенки, подпрыгивает, ощупывает фланцы, торцы штуцеров, головки болтов… её охватывает отчаяние - пускай сердца нет, но есть желудочек для прокачки розовой лимфы, и тот готов разорваться. Должно быть, сам ужас вынес её из ферментёра. Она оглянулась и поняла, что тело осталось там, в кипящем сусле. Кика юркнула под погрузчик и принялась обрастать новым телом, собирая материю из окружающей среды. Собрала не точно - с когтистыми длинными пальцами, с тощими космами. Белков получился недобор; водорода, кальция, серы перебор. Она поняла, что ей с этой пивной цивилизацией не по пути, и, надо же, Торфян, владыка болот, убрал васюган в прошлое, в буфер.

Кикимора живёт миллионы лет. Она пережила три гео-климата и две цивилизации, при этом не принадлежа ни к «дикой» природе, ни к «умной» техносфере, поскольку обитает в погранполосе между ними.

Она почти бессмертна. Главная проблема долгожителей - скука, долгая-долгая скука… но эта же проблема побуждает кикимору изощряться в приёмах досуга и не брезговать самыми кровавыми. Она хитра, холодна, жадна до ощущений. Если удаётся кому-то устроить язвительную пакость, она хихикает, и даже есть версия, что исконное имя этой ведьмы - хихимора, откуда якобы взялась и «химера». 

Внушение мыслей - конёк болотной хозяйки. Фотографу Кика настойчиво мешала завтракать, маня фотокамерой: вернись!

Он выспался, отогрелся ночью, Матрёна взамен мокрой одежды вручила ему одёжку покойного мужа, - и он осмелел. Всё хорошо. Осталось достать камеру со дна. Позвать Ивана? Иван обложит его новой данью. Не надо, в тёплом доме Денис уже не видел в Иване спасителя. Нет, он бы и сам выбрался.

И тут Иван с шумом нарисовался у Матрёны.
- Где твой полюбовник, Мотя? Вчера в болоте прятался - ныне в шкафу?! Признавайся!
- Скажешь тоже, болтун. Вон он - кофе пьёт.
- Ну как, очухался, городской товарищ? – развязно приблизился к Денису. - И чего тебя на трясину тянет? Можа там золото, самоцветы? Чего-то многие заинтересовались. Восточную марь один аж купить собрался… даже загадочно становится. 
- Торф? - предложил причину Денис. - «Всероссийский научно-исследовательский институт органических удобрений и торфа» никто не отменял, значит это кому-нибудь нужно.

Иван пропустил длинную фразу мимо ушей и даже отклонился чуть в сторону, словно от большой мухи. Он думал, как напомнить городскому о деньгах, но тот сам догадался. Отвлёкся от кофе и протянул Ивану две тысячи рублей, отчего Иван сделал дикие глаза. Денис оглянулся и понял: передачу денег видит из коридора Матрёна, о чём доложит Глафире, а та отнимет их у мужа - со злостью, ибо не только утаить, но помыслить… уже преступление. 
      
Иван зашипел сиплым, простуженным голосом:
- Не надо, убери деньги, я тебя бесплатно из омута вытащил, бескорыстно! 
Матрёна зашумела телодвижениями, поняв, что мужики разыграли меж собой пьеску, и деньги будут вручены Ивану без свидетелей.

Ладно, коли Иван заявился, Денис пригласил его на поисковую операцию.      
- Идите, идите, кикимора ждёт вас, - проворчала Матрёна.   

Они шли поначалу по дернистой части болота, которая ногам отзывается, как матрас, после «матраса» вышли к тёмной воде, где была привязана плоскодонка. Отвязали, Денис уселся на холодное днище, Иван, поплевав на ладони, взялся шлёпать по воде растопыркой, производя звуки шагающей цапли.

Какая же красота! - воскликнул Денис про себя, глядя на чередование пучков травы, мелкого кустарника и глянцевых чёрных зеркал. Тихо шипела вода, при встрече с лодкой терявшая зеркальность. Поодаль тонкие деревья отпечатывали кружево нежных ветвей на небосводе - всё это было несказанно. Он слушал журчание воды, смотрел, как маленькие волны сминают и покачивают отражения деревьев, облаков.   

глава 2

- Тяжко вытаскивать, присасывается ко дну, - Иван так объяснил свою усталость при работе шестом.
Они остановились посреди кочек.
- Как тебя занесло в эдакую топь? - озирался Иван.
- Увлёкся.
- Да чем тут увлечься, тем более вечером?! Странный ты человек. Городские все чудики.

Та вчерашняя кочка - с поэтом и фонарём - вновь приняла правильное положение: вниз корешками, кверху осокой. Денис узнал её по характерному рисунку травяных пучков.   
- Здесь! - он закричал.
- Да не ори ты, рыбу распугаешь!
- Какую рыбу?! – возмутился Денис.
- Где глубина более метра, там карась водится, язь, щука. Дед Шушпан поймал щуку на полтора кило.   

И начал было Иван рассказывать рыбацкие байки сиплым голосом, вроде бы монотонно, и неожиданно как вскрикнет на ударном слове: «Дед рыбачил, у него валенки примёрзли, он из валенок на лёд прЫг!»
Денис при этом «прыг» опомнился и заново настроил зрение, которое на какое-то время ушло в расфокус.

Фотографа посетила странная мысль - о зарождении вселенной сразу с жизнью внутри, о зарождении беременной вселенной. (Пытливый ум заглядывает в тайну и сразу отступает, успев едва коснуться чего-то.)

Неподвижно смотрел Денис в глубину воды, где водоросли в коллоидной мгле стояли, будто деревья в густом тумане, выглядывая вершинами. Из этих зарослей выскочил, как угорелый, жук-плавунец - метнулся в соседнюю чащу.       

Денис вновь принялся искать фотокамеру, но не заметил её, как не заметил и кикимору, терпеливую в засаде.

У него был припасён длинный сучок для зацепа камеры, только стал сучком по дну елозить, Иван как зашипит:
- Брось его, потом, позжей! - замахал рукой, словно ужаленный дирижёр.
   
Переполох возник из-за того, что под правым бортом появилась крупная щука. Она взором уткнулась в куртину травы-элодеи, нацелила туда хищную свою голову, похожую на узкий ботинок с удлинённой подошвой. Для такой встречи Иван припас пику с надпиленным гвоздём.
- Ага, лярва зубатая!
Двумя руками вонзил он пику в глубину, промазал и выпал за борт. Это случилось из-за того, что фотограф тоже решил посмотреть и сделал шажок в сторону Ивана; лодка накренилась, к тому же, совершая удар, Иван свесился за пределы плоскодонки - плеск… Денис остался один. Едва устоял.

Над омутом показалась фыркающая голова.
- Не вставай на дно! - закричал Денис, не знавший, что вчера его захватила не трясина, а кикимора.      
Стоя на корточках, балансируя весом, Денис кое-как перетащил Ивана через борт.
- Настал твой черёд заплатить мне две тысячи. Тогда будет симметрично, - заметил Денис, который в юные годы хорошо учился в школе и умел давать событиям определения.

Иван затравленно посмотрел в ответ.
- Да ладно, пошутил я, - извинился Денис.   
Иван успокоился не сразу. Не так страшно потерять гонорар, как обретённую вместе с ним радость. Радость Ивана чуть не обуглилась, чуть не превратилась в обиду. Вот напугал городской! Иван спустя рукава учился в школе и не мог выразить своё несогласие насчёт «симметрии», которой, по правде сказать, не было.

Городской молод и крепок, не пьёт, не курит; Иван же - наоборот. Посему Ивану вытаскивать городского или городскому вытаскивать Ивана - это совсем не равновесные действия. Помимо того, плавсредство, оно же средство спасения, принадлежит Ивану, и тут «ёжику ясно», что благодарность со стороны Дениса должна быть выше Ивановой благодарности. Но не мог Иван всё это складно выразить, хотя несправедливость ощутил. (Так и вовсе безъязыкая душа способна кое-что понимать, хотя лишь мычит в ответ. …Смысл подобен клубку молекулы ДНК, а словесное объяснение подобно разложению этой молекулы на аминокислоты. Понимание смысла мгновенно и целокупно. Разъяснение длиннотно и расчленительно.)   

- Глафира нам в спину что-то про кикимору пробурчала, у вас легенда есть? - поинтересовался городской, глядя сквозь воду в придонный слой водорослей.
- Не бери в мозг. Ей не важно, что говорить. Главное – тишину мутить… вот как ты с болотом поступаешь. 

Взбаламученный ил оседал, и Денис наконец увидел камеру, вернее штатив, но это одно и то же, поскольку они сцеплены. Штатив одной ногой выглянул из мути. Настал Денисов черёд охотиться. Он взял свой сучок и стал поддевать утоплый предмет, при этом донный туман вновь заклубился, и штатив пропал с глаз. Досада за свою неловкость распирала фотографа.
- Ну здесь же он был!
«А теперь нету», - пузырьками пробулькала хозяйка болота, оттащив камеру немного в сторону. Да, она не умеет любить, но умеет издеваться. 
      
Денис отчаялся, грубо завозил палкой по дну, отчего илистая сопель восстала почти на всю толщину воды.   

«Ну как, милый, не получается?» - телепатически поинтересовалась Кика. На кураже она слепила из себя супермодельную русалку 90х60х90 и принялась, вертеться, показывая двукруглый зад и двояковыпуклую грудь поочерёдно. В этих формах угадывалось фактурно-анатомическое обещание вагины.

Ловить мужиков на вагину - метод геологической древности. У Кики вагина отсутствует. Природа в эпоху творческого безумия порождала чудовищное биоразнообразие, она лепила фантазийные существа и любой бред облекала плотью. Так походя была создана кикимора - ажур, изящество, но без влагалища. Дескать, посмотрим, какие закрутит она амуры с иными тварями, какую займёт нишу в земном общежитии! Потом, конечно, мать-природа осознала, какую совершила ошибку: ведь она лишила беднягу инструмента власти. В утешение, в компенсацию за такой недокомплект, природа наделила свою бракованную дочь колдовскими чарами.
- Ах, это я бракованная?! Ну погодите!

(Русалка – привлекательная, особенно для рыбаков, ипостась кикиморы. Отсутствие вагины русалки превратили в оправдание своей злобности: они зовут в пучину моряков и убивают тех, которые приманились.)   

Ноль без отверстия - апофеоз кикофеминизма. Показав пример жестокости, кикиморы послужили образцом для некоторых дам, лишённых если не влагалища, то чего-то не менее важного. Увы, Денис о такой женской школе не ведал, и многие не ведают, а потом поздно. 

- Ты без аппаратуры не можешь? - с досадой спросил Иван, сочась болотом и дрожа от холода.   
- Могу, но там интересные кадры.
- Купи новую и снимай - обснимайся.   

Фотограф не ответил, потому что увидел русалочьи округлости. Подобно игривой косатке, русалка вращалась, расчётливо мелькая двумя грудями, двумя ягодицами, двумя грудями... Денис, обороняясь от чар, применил слово «привиделось», дескать болотная прель, дремучие испарения неогеновых отложений, резонансный эффект бортовой качки, перегар изречений Ивана…
- Всё, айда домой, - решительно изрёк Иван, поднялся и поплевал на ладони.  -  Ты тока, Дениска, воткни свою палку-копалку в эту кочку, пускай останется вёшка. 

На самом деле Иван решил найти камеру без Дениса, чтобы продать её Денису. Послушный Денис воткнул палку в ту кочку, что показывала виды, и подумал: а может без Ивана сюда приплыть? Больно дорого Иван берёт за свою бескорыстную помощь. К тому же, не будь его дурацкой рыбалки, штатив с камерой уже нашлись бы в спокойной воде, баламут.   

Они сумрачно простились. Денис на прощанье приметил, где Иван привязал плоскодонку.
         
Матрёна встретила его нервная, озабоченная.
- Где ты шляешься?! Нас на поминках ждут. У Серафимы внук в общаге повесился.
- А я тут причём?
- Как причём?! В деревне осталось почитай тридцать пять человек. У нас каждый на счету. Айда быстрей!

Чуть не волоком привела его в крайний дом, где местные жители и несколько приезжих гудели тёмным роем у крыльца. Говорили о круговороте любви в природе. Кто-то достал из кармана бутылку, распечатал, пустил по кругу. Денис понял, что случилось: Лёшка повесился из-за Тамарки. На свадьбу настроился, но та пока решила продолжить сердечный поиск. А студенческое общежитие - половой муравейник, и всякий выбор тут немедля проверяется практикой. И Лёшке доложили, мол, Тамарка загуляла. Он явился к ней поздно вечером - учинил разнос, обзывал по-всякому, правой рукой замахивался, был выпивши, а потом вышел в соседний двор и повесился на качелях на бельевой верёвке.

Денис покинул скорбное общество нетрезвый, какой-то мутный; по дороге его преследовали слова, читаемые кем-то вслух.   

Здесь покойник и давка   
и стопка блинов.
Девка это удавка   
для робких сынов.
 
В этом чести не много,
что помер любя.      
Не уверовал в Бога   
Не понял себя.   

Видимо, его настроило на стихоряд пение собравшихся, которые с православных поминок съехали в языческую тризну. Сначала закурили в доме, потом звякнул упавший фужер, затем грянули гармонической дребеденью гитарные струны, взвыли голоса. От некоторых песен густо несло водкой. Денис незаметно вышел. По дороге рассматривал деревню, покрытую сумерками, дивился на себя: что он Лёшке? что ему Лёшка? А поди ж ты, остаток дня пропил за него, как за родного.   

Непривычно, что хозяйки в доме нет: она осталась там, где дымно и шумно. Глафира с нею - пожилое загляденье в небывалом бархатном чепце формою как бы «кверху задница» или дутое сердечко. Иван остался с ними спотыкаться вокруг стола. Денис вольготно расправил плечи. Пустая изба обладает целебными свойствами. Он погулял по горницам, хлебнул квасу, посмотрел в окно - Луна вырезала из ночи отдельные чёрные тени. Пора. Взял фонарь для подводной съёмки, отправился к болоту.   

При Луне окончательно сформировалась ночь. Чахлые древесные хворостины в лунном свете являли себя жестами скорби. К одной такой берёзке Иван привязал плавсредство - да вот оно. Где-то забрехала собака. Денис настороженно оглянулся и вспомнил Конан-Дойла.
Шерлок Холмс: «На болоте много овчарок?» (sheep-dogs)
Доктор Мортимер: «Конечно». (no doubt)
Англичане - знатоки болотной фауны, и фамилии у них мудрые. Доктор Мортимер - измеритель смерти, поистине врач. Или «сын холма» Холмс - глядящий сверху на трясину, где водятся овчарки, и где одна особь, самая крупная, светится фосфором, дабы страхом губить богачей.               
 
Отвязал плоскодонку.

Глава 3
 
Половиной лица Луна выглядывала из-за облачной занавески, отчего лоснилась амальгамным блеском чёрная вода. Кто-то внизу очень хотел жить и пучками жилок торчал из воды: быть может, затопленная земля тянулась к небу, придумывая для выхода растительные лазейки. Воздух прозрачно светился под фосфорным небом. Лодка лизала воду, ритмичными и мягкими движениями по ней скользя. Тихий плеск, звон тишины. Как морской прибой наглядно и звучно изображает двудольную поэзию, так всё виденное Денисом изображало доречевое безмолвие, тайну мира.

Работа мышц помогала ему не робеть. Шест и вправду подсасывался на дне, и растопырка сопротивлялась вытаскиванию, но без неё шест погружался бы куда глубже.      

Уа-а-а, - раздался долгий пульсирующий вопль. Никакой тишины не осталось в огромном зале - одно притворство. Чей вопль? Помесь голоса и промышленного гудка. Денис озяб, дыхание пресеклось. Надо поскорей найти камеру и закрыть болотный проект. Он и сейчас бы его закрыл, если бы не снимки: вдруг некоторые кадры удались, и камера запечатлела именно ту сказку, что видели его глаза? Лотерейный маньяк не столь сильно волнуется над списком выигрышей, как фотограф перед проверкой последних кадров.   

Преодолевая внутренний холод, он решил ускориться, но куда плыть? Потерялся намеченный путь, и Луна заползла в спальный мешок. В течение двух секунд болото померкло, нос лодки стал едва виден. Он вспомнил про фонарь на шести батарейках, да только достать его из кармана и включить не успел: отвлекли болотные огни. Только не огни это были, но фигуры - нелепые, невесомые. Они блуждали по топям, кого-то ища. Должно быть его, Дениса, больше некого. И разом двинулись к нему, привлечённые, возможно, теплом. Он вытянулся на дне лодки ни жив, ни мёртв.

«Что они могут мне сделать?» - подумал под глухой стук сердца. В лодке стало светлей. Он скосил глаза - над бортом стоял фосфорический болотный чадик. Его мятое лицо, вроде комка белой занавески, на миг расправилось, показав почти человеческие черты, но Денис мигом зажмурился - не смотри! обереги себя! (Взор - это коридор из ума в мир, из мира в ум.)   

Должно быть, к первому чадику присоединились его товарищи, поскольку вряд ли он один справился бы: они раскачивали посудину. Сначала помаленьку, потом поймали резонанс, и пошла раскачка амплитудная, мощная. «Что будет? Что сейчас будет? Черти!» - проносились в нём слова-метеоры.   

В левой руке он держал фонарь, в правой руке - шест, бьющийся растопыркой о борт… Лодка превратилась в гремучий аттракцион и уже готова была опрокинуться, но Денис догадался включить свет, и всё преобразилось:  раскачка мигом сошла на нет, и ближнее пространство прикинулось почти невинным. Денис направил фонарь в спины белых чадиков, которые бежали по воде в припляс, как невесомые балахоны, - бежали и таяли в попутном световом потоке. Тут и Луна вернулась на капитанский мостик и воззрилась в болотную ночь, полную секретных событий, полную чьих-то страхов и злоключений.            

Затем он кружился по окнам, искал знакомые кочки - то ли находил, то ли нет, часто светил на дно. Там виделось разное: утонувшая статуя, макет космодрома (не макет, но космодром в иной системе координат), гипсовое лицо, группа домов сталинского ампира. Он заблудился и догадался плыть прочь от Луны, что было удачным решением, ибо дальнейшие встречи с болотными художествами привели бы его к самому опасному заблуждению - к потере чувства реальности.

Вернулся он в середине ночи. Привязал плоскодонку на прежнее, кажется, место. Уставший, тяжёлый взошёл на крыльцо, в потёмках стал пробираться к себе, и загорелся верхний свет, ударил по глазам. Хозяйка сощурилась на него.

- Загулял, интеллигент?
- Я на болоте был, спокойной ночи.
- Спокойной?! Да как теперь уснуть! Я снотворное принимала!
- Это вы зря: не посоветовались.
Он знал, что она врёт, поэтому закрыл дверь перед её носом. Какое снотворное! Она спит, как январский медведь, и сейчас не пробуждалась она, поскольку не спала: она ждала своего жильца.   

Денис лежал в одной позе, как покойник, и думал об увиденном. Вскоре услышал голоса Ивана и Глафиры.
- Поднимай лежебоку. Я к нему, я хочу с Полинкой познакомить его, а то без толку по ночам шляется, - взывала Глафира задорным голосом. 
Денис не понял, кто такая Полинка, но запах блинов его заинтересовал.
- Господь его знает, где он шлялся, - проворчала Матрёна.
- Да ладно, делать Господу нечего! - возразила Глафира.
- А я по другому вопросу, - вставился Иван. - Фотокамеру жильца я поднял из тины, хочу вернуть законному владельцу.   

Денис выскочил из комнаты.
- Где она?
- С добрым утром, фотограф! Ты, верно, катался ночью на моей лодке: не к той берёзке привязал. Ладно, я на заре отчалил, вёшку твою отыскал, дно вокруг неё обшарил - и вот результат! Владей, Фаддей! - Иван вытащил из платяной сумки фотокамеру, скинул с плеча рюкзак и достал штатив.   

Первым делом Денис вытащил карту памяти и положил на подушку сохнуть. Вторым делом пригласил Ивана к себе в комнату, затворил дверь и отсчитал ему четыре тысячи. Иван в ответ поступил оригинально.
- Спасибо тебе за тыщу рублёв, дружище! - провозгласил в потолок, с издёвкой корёжа слова.
Прокукарекав такое, Иван вернулся к женщинам и торжественно вручил жене тысячную купюру. Конечно, мог бы и не отдавать, но, раскинув умом, решил задобрить жену: с ней ведь ещё жить.

Вчетвером сели за блины. Завязался горячий спор о телеканалах, при котором Денис присутствовал условно, ибо переживал о состоянии матрицы и карты карты.   

Кошка пришла холодом глазного дна облучать пирующих.   
- Гляньте на неё! Всё понимает, только не говорит.
- Хорошо, что не говорит, а то материлась бы от зари до зари, - съязвил Иван.
- Молчал бы сам-то лучше! - вскинулась Матрёна.
- Знаешь, Денис, - обратилась к нему Глафира, - этот зубоскал собачью свадьбу увидел и закричал из машины: горь-ка! А машина у нас была с кольцами, свадебный кортеж. Мужики ржут, моя дочка рыдает, мы ведь её замуж выдаём, и вот он дочку сучке уподобил. 
 
- Не фига подобного! Не надо на меня баллон… просто нервы у неё взыграли от волнения: как платье сидит на груди, на заду, по бокам. Свадьба всё-таки, оттого и слёзы.
- Дочка твоё «горько» 20 лет помнит. Оконфузил, ирод.
- Лучше бы она помнила свои досвадебные проделки.
- Девка не бывает без проделок, был бы сын - были бы другие проделки, - умудрённо обобщила Матрёна.
- Тут симметрично, - согласился Иван, скручивая предпоследний блин.   

Денис вышел за порог подышать простором и посмотреть в серую погоду. Погоду он воспринимал как живое настроение природы, погодой интересовался всегда. Из набухшего неба сыпался дождик, его капли бегали на мышиный манер по навесу крыльца - окропень, - тихий, ласковый. Но, если дождь пойдёт сильней, в лодку наберётся вода! Созерцание прервалось действием; так всегда: только на что-то засмотришься - тебя позовут. Отправился на болото. По дороге вспомнил про космодром и статую на дне - может, не было ничего такого? Или свет Луны околдовал его? Может, и чадиков не было? Всегда имеется такой соблазн - не поверить, ради спокойствия ума. 

Справа, свистя об траву резиновыми сапогами, приближался Иван, посматривал на Дениса, постреливал взором.
- Я решил перевернуть лодку, - оправдался Денис.
- Надо же, и меня посетила аналогичная идея! - воскликнул Иван.   

Вдвоём они перетащили плоскодонку на сухое место и повернули днищем кверху. Затем Иван сообщил, что две сестры надумали по полудни встретиться у Глафиры - держать совет.
- Они тебя женить хотят, а мы тогда мальчишник устроим.

Глава 4

Денис напряжённо вернулся в свою комнату, бережно взял двумя пальцами SD-карту с подушки, закрыл глаза, посылая судьбе просьбу-надежду, - вставил карту в планшет.   
- Сохранились! - в порыве радости закричал на весь дом, увидев улицу и фонарь.
Тщательную проверку кадров он отложил на поздний вечер: дело это нервное, как читать в казарме письмо от любимой.   

Заглянула Матрёна.
- Чего кричишь?
- Эмоции, - пробормотал он. 
- Кикимору вспомнил? - улыбается с подвохом; дескать женить его пора. 
От неё пахло духами, на плотных её плечах богато лежал красный платок. Она уже к сестре собралась - обмозговать женитьбу бесхозного болотоходца.

На дорожку ещё раз внимательно посмотрела на него и погрозила зонтиком. Через полчаса явился Иван - сразу отворотил борт пиджака, показал внутренний карман, где круглилась иная растопырка, стеклянная. Сели на кухне, по-хозяйски. Вошла кошка, мяукнула, ушла.   

- Ну, будем считать, я у тебя в гостях. Кошки нет - мыши гуляют.
Иван повертел перед глазами рюмку с хрустальными узорами, похожими на иней, залихватски скрутил с бутылки золотую пробку, плеснул ценной жидкости сколько надо куда надо. 
- Ты что, боишься их? - спросил Денис.
- Кого?
- Баб.
- Да ну! Просто устал спорить. Бабы-то не устают, им это нравится. Ну, добро в нутро! - опрокинул в себя рюмку, крякнул, помотал головой. 
- Расскажи-ка мне, Денис, про болото, - попросил сокровенно. 
. 
- Я тебе?! Ты же местный!   
- Не очень-то я местный. А главное: у тебя глаз художника. Вот и расскажи. 

Сиплый голос Ивана стал нравиться Денису.
- Ты сначала поделись насчёт кикиморы - какие про неё легенды ходят. Ты ж тогда не рассказал, - Денис будто передал микрофон Ивану. 

Иван метнул взор на бутылку, Денис перехватил его налету и наполовинил изукрашенные светом посудинки.
- Блямс! - произнёс Иван, чокаясь.

Оставив роль слушателя, Иван охотно обернулся рассказчиком, потому что приятно, когда тебя с охотою слушают. 
- Насчёт кикиморы, значит? Легенды? Кикимора есть птицеподобное существо с женским характером, спокон века проживающее на болоте, - сказитель глянул на Дениса.
- Хорошо начал, в стиле словаря Даля, - одобрил Денис.
- Главным её занятием является привлечение и поимка человеческих мужских особей для неведомых нам, но ей ведомых целей. 
- Каких например особей? 
- Рыбака там… утиного стрелка. После встречи с ней человек обычно пропадает. Если кого потом находят, то в виде мочёного покойника и без глаз.
- Ну-ну, живописно, - уважил Денис.
- И не всё тут легенда, кое-что факт, - уточнил Иван. 
- ??? 
- Прикинь, её заснял видеорегистратор.
- Где, когда?
- Здесь, недавно, - Иван покивал головой и выпятил губу.   

Денис поглядел по сторонам - на старый буфет со стеклянными верхами в ромбик, на разделочный стол с доской и хлебом, на календарь с овощами и фруктами, на плиту и чайник - не заметил подвоха.
- Где ж эта запись? - кашлем освежил голос Денис.
- Москвичи увезли: ихний был регистратор.
- Я так и знал: записей нет, но кто-то их видел!   
- Нет, я сам видел, - не смутился Иван.
- И копию сделал? - спросил на засыпку Денис.
- Да я не умею! - возмутился Иван. - Я не городской, не цифровой, вашу мать-биомать! Москвичи нам её показывали - и на том спасибо! Я своими глазами видел, тебе недостаточно?! Не веришь?!
- Поверил бы, дак ты не рассказываешь.

- Ладно, слушай. Биологи поставили на краю болота агрегат против комаров, кабель подвели… а народ стал против, народ зашумел, де где комарам плохо, там и людям нехорошо. Даже в знак протеста кабель своровали и сдали в цветмет. Биологи тогда кабель заменили и втихаря повесили в сторонке фотоловушку. В конце-то концов агрегат конечно убрали, потому что кабель опять стырили - но не в том дело, а в том, что фотоловушка кой-чего засняла. И воров, и кикимору!    
- Как она выглядит? - с робкой надеждой поинтересовался Денис. 

Иван полетал пальцами над столом, как бы коршуном в поиске добычи, и схватил с блюда кусочек варёного картофеля, Денис тем временем поедал его глазами, в закуске не нуждаясь.

- На первых снимках видно так себе, мутно. Только можно понять, что нос у неё вострый и ноги птичьи, а вот руки человеческие - с длинными такими пальцами. Сама же была в неглиже - в ночной рубашке, то есть. И представь, что ещё на запись попало. Двое наших подходят кабель воровать, спокойные, деловые, даже не озираются. Один стал гайку на клемме откручивать и пассатижами коротнул фазу с нулём. Забыли агрегат обесточить, чудо-электрики! Естественно полыхнула вспышка - и в этот миг она прояснилась во всей красе, очень даже чётко - в ночнушке, взъерошенная, испуганная. Одно могу сказать: некрасивая она. 
- А мужики?
- Те бросились наутёк. И она побежала, только в обратную сторону, в топь. А потом наши вернулись и открутили всё, как положено. Их за то судили и влепили по году условно. И всё рассосалось, только в памяти людей сохранилась кикимора - тонконогая, жалкая, словно проститутка, отовсюду изгнанная, тыщу лет не кормленная.      

Вечер приближался на мягких лапах; в окне застыл сумеречный воздух, где-то вдали завыла собака. Снова кошка вышла к мужчинам с надеждой… что-то дали ей, чтоб отвязалась.

Денис включил резкий свет, поставил чайник.
- У нас не только на болоте кое-кто встречается. - признался Иван. - Я долго молчал, но тебе расскажу.
 
Денис приметил, что Иван захмелел, но, поскольку водка требует водки, Иван обшарил кухонную большую тумбу и вытащил на свет бутылку.
- Нам не влетит? - подумал вслух Денис.   

- Не, она мне ещё за калитку должна. Ну дак вот, в позапрошлом году на майские праздники засиделся я у деда-Шушпана, всё выпили мы, и пошёл я домой. Иду такой горемычный, ночь была немного лунная - так, вполнакала, немного звёздная, только небо сильно кружилось над моей головой… и решил я умыться холодной водой. Пошёл на колонку, возле колонки стоит низенький старый колодец, уже оплывший дёрном. 
- Видел, - Денис поддержал рассказ.
- Давно, когда колонку поставили, из колодца воду перестали брать, и он заилился. Иду, гляжу - возле колодца стоит некая цаца - баба не баба, девка не девка. Дылда высокая, башка лохматая, глаза блескучие, зубами острыми скалится, будто съесть кого хочет.

- Я сказал ей, что лучше было б ей отойти от колодца, он шибко низенький – в него сковырнуться можно, а девица от моих заботливых слов прям затряслась, вся зашлась от смеха. Смех у неё такой противный, издевательский, ну я давай бог ноги. 
- И всё? - спросил Денис. 
- Всё. Мало?
- Что думаешь об этом? - спросил Денис.
- Ничего. А ты что скажешь, свежая голова?

- Кикимора это была.
- Ну… колодец, он хоть по идее мокрый, но всё же не болото. И потом я внешность её видел на записи. Та была горбатенькая, сухая, а эта девица хоть куда, с бюстом, наглая.   
- Она разные облики принимает, и ей по водоносному слою из болота в колодец пробраться - плёвое дело, - голосом знатока изрёк Денис. 
- Ну да, грунтовые воды! Я же говорю, у тебя свежий взгляд. Для неё колодец вроде как лифт.

Глава 5

Телефонный звонок от Матрёны случился некстати. Иван сделал недовольную гримасу, Денис взял трубку с каменным лицом.
- Нет, спасибо. …Не могу сегодня. В другой раз. …Я вас понимаю. Вы меня опекаете, вы не хотите, чтобы я провалился в бездну будущего без жены. Ладно, только давайте не сегодня. …Нет, мы не пьём. То есть мы пьём, но чуть-чуть, за ваше здоровье. Да-да, Иван тоже вам кланяется.

Денис не любил отказывать, но свидание с теми болотными кадрами было сегодня главным событием.

- Не женись. Я не знаю, зачем они это делают. Наверно, от зависти к неженатым, типа: съешь лимон. Когда один ты честно живёшь, пускай тебе скучно, зато честно. А женатики все врут, как вечные школьники.
- И ты врёшь?
- Ещё как! И про любовь, и про то, где я был, и про что я думаю. Враньём всё и началось.          

Иван пьянел и становился печально-задумчив.
- Почему? - удивился Денис. 
- Потому! Глашка перед свадьбой спросила меня в лоб, кто мне дороже - она или алкоголь? Я такой бодрый, такой в галстуке отвечаю: "Конечно ты, дорогая!" Но ведь соврал.   
- Почему?
- Потому что алкоголь.
- Ты уверен?
- Да. С ним по душам говорить можно.

На этих словах повело Ивана, у него голова дрогнула и глаза уснули... правда, вскоре он силой воли восстановил себя. 
- А с женой по душам нельзя поговорить?
- Нет, - помотал головой, - суета ей не позволяет. Вечная борьба. Что-то в ней кипит. Подгорает. Озабоченность мнением соседей и завтрашним днём… Зависть. Ей бы выпить, замедлиться, но тогда она вовсе перестаёт управлять внутренними процессами. Нет, не получается у нас беседа, а куда без неё! В семье главное - дружба, общение душевное, иначе это не семья, это фикция.      
      
- Пожалуй, ты прав. Дружба... да, это сильно. Слушай, а если б ты сам с алкоголем завязал, может лучше было бы? Вы бы на равных…   
- Не тронь алкоголь, это святое! - вспылил Иван. - Ты не думал, что алкоголизм на Руси - продолжение юродства?
- Нет, - с удивлением ответил Денис.
- Быть юродивым лучше, чем карьеристом. - Иван поглядел в рюмку, точно в колодец, и добавил задумчиво. - Правда, к женщинам это всё не относится.
- Почему?
- Потому что у них чувства юмора нет.
- Постой, они же хихикают!
- Нет, это насмешливость. Если нету в человеке доброго чувства юмора, алкоголь действует как тяжёлый наркотик.

Настенные часы напомнили им, что жизнь скоротечна, и самой милой беседе приходит конец. Прибрались на кухне, вроде как замели следы, вышли за порог в бездонную темноту. Здесь гулял ветер и шумели ветками незримые растения, выросшие из почвы с непонятной бесцельностью. Иван пошатнулся и предложил покататься на лодке. 

Хорошее предложение. Денис ещё отложил своё нетерпеливое желание рассматривать свои фотки, показывая силу характера и доверие к реальности. Будут фотки, будут, не дёргайся.   
 
Пошли на болото. Ивана штормило; волнение под его ногами балла четыре. И душа в его лице сидела с перекосом.
 
- Где лодка, твари! - завопил Иван.   
Лодки не было, обрезок верёвки висел на тонком стволе.
- Всё! Проблемы завтра. Проводи меня домой, а я по дороге покажу тебе старый колодец.
- Да знаю я, знаю, - сказал Денис в раздражении, но согласился проводить.

Глава 6

Колодец оброс дерниной, сруб иструхлявился, но отверстие никуда не делось: отверстие - самая долговечная вещь на свете. Иван жестом указал на колодец и пошатнулся. В колодце раздался колокольчатый смех. Денис отпрянул, но Иван расстегнул штаны и помочился туда бесшумной тоненькой струйкой. Денис вновь посмотрел на колодец и увидел торчащую из него женскую голову.
- Ванечка, это же я! Не узнал? Штаны застегни и посмотри на меня!
- Женщина, будь скромней! С тобой жить не каждому по силам, приходиться иногда выпить. Ик?
- Да я ж тебе не жена! Дурень, ты глянь в мою сторону!
- Вот ещё зачем? Я сердце берегу. Если б ты чего доброе надумала, а то лишь бы ругаться. Всё, я в дом, в койку. Прошу не будить. 

Иван корабельно, палубно удалился, бросив Дениса. Женщина вылезла из колодца на манер варана. Встала перед ним, левый локоть вбок выставила, проволочные волосы вокруг лица разметала, словно в голове у неё трансформатор взорвался.
- В гости зайдёшь?
- Куда?
Она кивнула на старенький сруб. Если б Денис лучше был осведомлён о кикиморе, он знал бы что она настойчива, как бес. Она давно решила завладеть его глазами и приблизила своё лицо к его лицу, вытянула трубочкой губы, уже предвкушая символическую трапезу, - он ощутил холод. Она ближе - и когда оставались между ними гибельные миллиметры, он оттолкнул её. Ведьма пошатнулась, край колодца ударил её сзади под коленки - она опрокинулась, взмахнула руками - ничего не поймала и свалилась в колодец. Он заглянул туда - не видать её. Посветил - никого.
- Э-эй! - крикнул не очень громко.

Отряхнул руки от памятного ощущения ведьминых ключиц под шершавой рубашкой, и тихий голос в его голове посоветовал ему не беспокоиться о ведьмах, потому что не его это дело. Не его - правда. Он почти успокоился и решил пойти домой, но услышал стенания из колодца. Ведьма давила на жалость - подлейший вид манипуляции, но Денис вернулся, чтобы узнать в чём дело: «Может ей нужна помощь? Я сильно её толкнул!» 

Склонясь над сырой темнотой, включил мобилку, - внизу блеснули глаза и раздался визг: «Убери свет!»

Ладно, ладно, убрал.
- Ты не ушиблась?

Это было по существу сказано, поскольку Денису всех жалко. Пускай она – существо иное, но ведь и кошка - иное. Всех жалко.   

- Ты где там? Отзовись!      
- Я рядом. Иди сюда.
- Куда? Зачем?
- Будем клад искать, - предложил невидимый женский голос.
- Меня не привлекает золото.
- А что привлекает?

Денис промолчал, не веря в её способность понимать неконкретные мотивы.
- Ты выгляни, отчего мы говорим через темноту?

Она выглянула над краем колодца, опять растрёпанная, но с иным выражением лица. Они смотрят друг на друга; их очи сделаны из разных материалов. Глаза Дениса не прозрачны. Глаза болотной ведьмы сделаны как будто из янтаря, и сквозь них просачивается тусклый свет.

- А давай сыграем свадьбу, - предложила без предисловий.
- Мы очень разные.
- Я могу превратиться в копию твоей любимой девушки. Говорят, первая любовь не ржавеет...
- Врут.
- Ну значит без неё обойдёмся. Помнишь сказку про царевича и лягушку? Той лягушкой была я. Днём лягушка, ночью жена.   
- Неужели?!
- Да, всё как было сказано в сказке. Я к своему царевичу относилась человечней, чем жёны его братьев. 

- Так ты ещё и лягушка?   
- И выпь. Это всё мои роли, я потому что ведьма торфяной воды.

Денис поедал её глазами, погружаясь во что-то холодное. Несмотря на то, что сейчас она вела себя человечно, он вспомнил рассказ Ивана про утопленников без глаз.

Выглянула Луна.
- Кика, у тебя есть душа? - радикально сменил тему.
- Не знаю.
- А в Бога ты веришь?
Она посмотрела на него с рентгеновской пронзительностью; в её глазах мелко шевелился лунный свет.   
- Ладно, пойду я домой, пока Луна не спряталась. ...Жаль, фотоаппарата нет, он промок, а то я снял бы твой портрет.
- А ты просуши и приходи завтра.
- Договорились?
Она не ответила.
 
Денис не заметил, как вернулся. Не стал ничего смотреть, моральных сил не было. Кошка запрыгнула ему в ноги - то ли греть, то ли греться, но он её не услышал, он был уже далеко.

Глава 7

Наутро первым делом отсмотрел прежние кадры - в них ничего ценного, некий танец тумана. И тот единственный кадр с фонарём и аптекой оказался пустым, будто за эту ночь обесцветился. Денис бранил себя, что не открыл их вчера и не скопировал в планшет. Отчасти утешился тем, что договорился с Кикой насчёт фотосессии. Теперь уж не спрячется! Он волновался, как начинающий актёр перед выходом на сцену, и это было тёмное волнение, или груз какого-то греха лёг ему на душу. «Ничего, отснимаю и завтра же уеду», - уговаривал себя. А внутренний голос, тоскливый, ноющий, внушал ему: «Не надо снимать, уезжай сегодня!» Однако человек упрям. Он сменил объектив, сделал пару интерьерных снимков - порядок, дорогой фотик работал надёжно. 

Постучалась Матрёна, и уже в её стуке слышалось недовольство.
- Ты долго спать собираешься?
- А что?
- Я чай заварила. 
- Не может быть!   
Опять предстояла битва двух мировоззрений. Он собрался с духом, не забыв поставить камеру и фонарь на зарядку. 

Матрёна за чаем снова учинила ему допрос. Он её понимал, но не знал, чем помочь, ибо всё зудело в ней. Крепкая, задорная, задиристая, подозрительная, она такого не допускала сюжета, чтобы мужчина ночами пропадал без участия женщины. Мир Матрёны зиждился на ясных представлениях о женском и мужском. Половая гравитация - она и только она! - определяет орбиты мужчин в их вращении вокруг женщин. Той же силой создаётся женская семейная власть. Никакого иного миропорядка нет и не было, и не может быть.

Подобным образом классические рационалисты не согласились бы принять жизнь и космос без верховной власти рассудка. Если Аристотель ошибся и логика работает лишь на одной странице в книге бытия, тогда как на других страницах произвольно обитают некие живые смыслы, тогда это был бы не космос, но космический ужас, ибо для рационалиста рассудок есть предмет религиозного культа. Так и Матрёна не допускает мир без неотступного тяготения мужчины к женщине.

Двойственный вопрос: не будь кобелиной тяги, вообще никаких жён и семей бы не было - ни хороших, ни плохих. Но кобелиную тягу следует окорачивать, чтобы муж не бегал по кустам и спальням, поэтому жена вынуждена взять мужа на поводок. И в то же время похоть внутри семьи всё-таки нужна. То есть тут непростой вопрос, и его решение зависит от мудрости жены. Данную философию никто в Матрёну не вкладывал, так мыслил её организм, унаследованный от матери, тоже упрямой, властной и подозрительной. Когда Денис указывал ей на другие виды человеко-причинности, она злилась: ты врёшь, ты с толку меня не сбивай!

- Ну и где гулял? Нет, я конечно тебе не жена, ты у меня жилец, но я хочу понимать. Вот приехал ты в нашу деревню Блатовы Омутя и пропадаешь по ночам почём зря. Ежели ты вправду был бы фотограф, ты бы шлялся в дневное время, тебе свет необходим, но тебя же в потёмки тащит! А куда ночью смотреть? Бабе под юбку, вот куда! Она щурилась ему в глаза, будто вела допрос.   

Перед ней стояла огромная красная чашка с позолоченным ободком. Денис не выспался, сидел свесив беззащитную голову. А ей допрос не мешал заниматься чаем; она по счёту положила в чашку пять кубиков сахара (песок не в чести) и равномерно помешивала, жильца глазами выпытывая. Он положил в свою синюю чашку один кубик и смущённо смотрел, как тот растворяется под смуглой, словно торфяной, водой. С тревогой и грешным вожделением он неотступно думал о будущей съёмке и при этом напоминал себе, что утопленный объектив придётся отдать в мастерскую, иначе между линзами не просохнет. Благо, у него есть запасной, послабее, но тоже ничего.   

- Ну, чего молчишь, трусишь правду сказать?
Если б можно было разобрать жильца на части и заглянуть в его сокровенную правду, она бы не преминула это сделать.   
- Я ходил проводить Ивана.
- Туда идти восемь, ну спьяну двадцать минут, - уточнила она, показывая, что следит за правдивостью показаний. 
- Проводил, да, минут пятнадцать на это ушло, но задержался возле колодца, того… старого.
- По какой причине?
- Плохо мне стало, замутило.
- Ага, понятно. А ты в курсе, что в том колодце ведьма живёт?
Это выскочило из неё неожиданно. 

- Чего ж вы его не засыпали? Борцы против нечисти!   
- А мы взялись, но тракториста ударил инфаркт. Слабы мужики! Я бы враз ковшом закопала.   
- Дело плёвое: курсы механика-тракториста длятся всего шесть месяцев, - подсказал Денис. 
- А ты какие курсы оканчивал? - возвысила голос Матрёна. - Курсы по издевательству?! Я тебе в матери гожусь!
- Незнакомая тема: у меня не было матери. И слава Богу. Она отказалась от меня, когда я был совсем маленький, иначе все свои дурные качества она в меня внедрила бы с молоком. Казённые учреждения меня воспитывали, понимаете? Государство! И я заплатил вам за комнату, не за допросы.

Про мать она зря ляпнула. У неё не было детей, к Денису она начала относиться, точно к своему… Невольная слеза омочила её ресницы. Из медведицы превратилась она в печальную женщину, которая жалеет себя. Неистраченные любовь, и нежность - всё вошло в эту саможалость. Денис поблагодарил её за чай и встал у раковины ополоснуть чашку, но она с неожиданной злобой заявила ему, что сама в этом доме моет посуду. Это было новостью, но не спорить же.   

Он вернулся к себе с огорчением. Ему тоже стало жалко её, потому что она сейчас начнёт переживать насчёт своего окрика, поскольку прежде напомнила ему, чтобы он мыл за собой посуду. Она вообще о мелочах несоразмерно переживает, и это неизбежно. Когда нет большого дела, душа разбивается о мелочи, как волна в береговых камнях. 

Глава 8

Отправился бродить по краю болота. Не так уж важно, получится у него шедевр или нет, ибо здесь не в искусстве прелесть, а в материале. «Беги отсюда, беги!» - шептал разум наперекор соблазну. И снаружи ветерок аплодировал неизвестно чему суховатыми ладошками на осине.   

Бродил, прикидывал, как лучше снять небывалую модель. Где-то за кулисами воображённой картины подпрыгивали мысли-возгласы: как же все удивятся! как позавидуют мне знакомые! И гордость при этом вздрагивала в нём. 

Когда он в энный раз вообразил место-свет-композицию, внутренний голос решительно объявил: брось, это обман. Почему? Потому что сущность ведьмы - колдовское актёрство, ей нельзя подставляться под фотокамеру. Почему? Потому что фотография опечатывает образ и превращает прихотливую текучую сущность в очерченный персонаж. Фиксированная морда есть поведенческое обязательство. А это ей надо? Нет, ведьма не будет позировать, она не позволит наложить на себя оковы.

Данная мысль оберегла его от опасного свидания. Вернувшись в дом, он стал запихивать в рюкзак немногочисленные свои манатки. Последний автобус пройдёт здесь в 16:22. У него больше трёх часов, однако провести эти часы лучше не здесь. Хозяева могут вернуться в любой момент, да ещё с объявленной Полинкой, - отбивайся от их сватовского веселья. 

Остановка вынесена за край улицы на бугор, откуда открывался чудесный вид на все окоёмы, но решено было так не ради пейзажей, а чтобы автобусу не тормозить на подъёме. От будки остались четыре столба, от навеса - две доски. В земляную площадку некий заботлик вкопал скамейку, и Денис расположился тут с благодарностью.
   
На шоссе машин не было. Ветерок прилетал со сжатых полей. Где-то в туманных высях с терпеливым гудением летел самолёт, медленно тащился от края неба к другому краю. Потом над перелеском пролетел гусиный клин, перекликаясь костяными дудками. Денис дышал одиночеством и радовался тому, что предпочёл соблазну разум. Не всегда у него так получалось, ему и сейчас надлежало дышать собранно, чтобы не сдаться, ибо соблазн сохранял свою силу и накатывал шипящим прибоем: «Будет судьбоносная встреча с волшебным объектом! Рискни! Ты же классный фотограф!»

Но Денис держался принятого решения бежать из Омутей - из доисторического театра воображения в социальный театр выживания. Из болота в город.   

За первые полчаса мимо остановки проехала всего одна машина с торчащей из кузова головой телёнка. И снова над шоссе повеяло тишиной, как у Рея Брэдбери на Марсианской дороге.
 
Кто-то сел рядом с ним, скамейка дрогнула. Слева от него оказался Иван.
- Ой, значит я уснул, - прошептал Денис.
- Сбежать собрался?
- Да.
- Понимаю. Мне вот бежать некуда.
- Понимаю, - согласился Денис.

- Ты паспорт проверь, - тихонько посоветовал Иван.
Денис испуганно поискал в рюкзаке и не нашёл.
- Они что, копались в моих вещах?! - воскликнул в отчаянии.
- А что? Для них нету преград.      
- Но какие-то приличия должны быть!
- Приличия это преграды, - заметил Иван.

Помолчали. Иван прочертил от нечего делать мыском ботинка борозду в пыли.
- И что будешь делать?
- Поеду без паспорта. В полиции скажу потерял. Нет, скажу, украли и есть подозреваемые. Хватит бабам делать поблажки.   
Иван кивал головой в стиле болванчика и вдруг спросил: 
- Ты автобус ждёшь?
- Больше тут нечего ждать. 
- Можно ждать инвестиций… или, например, сообщения о том, что автобус не придёт. 

Денис глянул на часы: 16:33.
- Да, опаздывает.
- Нет, он свалился набок между Дебрянкой и Омутями.
- С чего бы?! Шоссе пустое! И до гололёда ещё добрый месяц!
- Что-то произошло. Может, перед глазами водителя возник призрак пешехода… такое было год назад. Может, жена поедом ела его всю ночь, и водитель отправился на маршрут с мыслью о самоубийстве. Или сердечный приступ его шарахнул. Мужику пятьдесят семь - кризисный возраст. Ну дак что ты делать-то будешь? Последнее такси проехало месяц назад, попуток тоже не видно.
- Мёртвая дорога, - с тоской промычал Денис.
- Не мёртвая - заколдованная. Ты деньги проверил? А то и на попутке не уедешь. 
- …Нету денег, - прибитым голосом доложил Денис.

Иван достал три тысячи тремя бумажками.
- Держи - те, что ты мне давал.   
- Тут где-нибудь можно переночевать? 
- В обратной стороне, в Дебрянке. Там на краю баба Катя живёт: самогоном торгует, ну и за тыщёнку пустит перекантоваться, если я попрошу.
- Далеко?
- Шесть километров. Дочапаем.

С указанной стороны послышался автошум, показалась легковушка, - её подбрасывало на дороге, она виляла.
- Не голосуй! - приказал Иван и строго взял его за локоть. - Если поедешь - машина разобьётся, не спорь, я так чувствую. В Дебрянку пёхом пойдём, я провожу, даже засветло успею вернуться. 
Красный жигулёнок промчался мимо них, едва вписываясь в бугорчатое шоссе.   

Потопали. Начал накрапывать дождь. Денис поглядел на мятые подушки облаков…
- Знаешь, Иван, я всё же зайду к Матрёне, заберу паспорт и деньги. Ты меня обожди.
- Смотри, они там бухают, да ещё с Полинкой.
- Да что ж мы так боимся друг друга! Все же люди! Хотя… кто знает.       

Уже на пороге слышался женский смех. Денис вошёл, кратко поклонившись расписным хозяйкам.
- Ты чего это вещи собрал?! - воскликнула Матрёна.
- Верните, пожалуйста, паспорт и деньги.
Матрёна вскочила и бросилась в комнату жильца.
- Всё на месте, - показала рукой на стол, за которым столь недавно Денис читал и размышлял.
На углу стола, пустого и чистого, лежал паспорт.
- А деньги?
- Деньги я спрятала. Мало ли… комната смотрю опустела, вот я их и прибрала.
- Верните, - забрал паспорт.
- Потерпи до завтра! Вечером деньги не передают, поверь мне, я больше тебя на свете живу… не всё в народе чепуху придумывают, как некоторые городские считают.
- Я ничего не считаю. Верните мне мои деньги.
- Сказано тебе: завтра. Иди лучше к столу подобру-поздорову. Тебя зазноба заждалась. Иди-иди, она вся ради тебя изукрасилась, причупурилась. Не ломайся, - говоря так, она тащила его за рукав.

Место для него было накрыто усиленным прибором: двумя тарелками, высоким фужером, приталенной рюмкой, двумя вилками, пиалкой для соуса, чем-то ещё. Денис внимательно посмотрел на гостью, а то прежде лишь мазнул по ней глазами, - молодая, кудрявая, старательно накрашенная. 

- Извините, меня ждут. Вы меня задерживаете, - развернулся на выход из кухни.
- Вы посмотрите на него! - возмутилась Матрёна. - К нему с уважением, а он… 
- Вы в моё портмоне тоже с уважением заглянули? 
Матрёна выбежала и вернулась с купюрами, зажатыми в кулаке точно пучок садовых листьев.   
- На! 
Швырнула - разлетелись. 

Он принялся их собирать с пола, с колен Глафиры, с коленок Полины. Женщины сверлили глазами его затылок, в котором с болью пульсировала негодующая кровь. Одна бумажка заблудилась между ступнями Глафиры - он бесцеремонно их раздвинул и денежку взял. К нему заглянула под стол Полинка.
- Ты правда хочешь уйти? - спросила перевёрнутой головой.   

Он поднялся, сложил деньги в нагрудный карман - сдержанно, аккуратно, чего прежде никогда не делал. Посмотрел на красную, как помидор Матрёну, ощутил желание сообщить ей, что она мразь, однако усилия голоса посчитал напрасными.   

 - А этому дурачку передай - пусть только придёт домой! - в спину ему гаркнула Глафира.
- Передам, - подхватил рюкзак и вышел из гнезда.

Иван встретил его непоседливо.   
- Ну? Своё забрал? Паспорт, деньги? 
- Забрал. Кое-как.
- Везунчик. Чего они там - пьют?
- Начинают. Меня ждали, да я, вишь, подвёл. …Глафира на тебя что-то взъелась. 
- Я из книжки цитату ей выписал: «Когда ангелица смывает грим, открывается дьяволица». Вот она и беснуется - у неё аллергическая реакция на правду. А ты, коли деньги свои забрал, верни мне три казначейских билета.

Получив переходящие три тысячи, Иван повертел головой. 
- Слушай, чего-то мне в Дебрянку лень тащиться. Давай на лодке покатаемся! Там дальше остров есть, он сухой, сосны, можно посидеть у костра. А в город утренним автобусом поедешь, может и я с тобой. 
- Иван, какая у тебя профессия? - серьёзно спросил Денис.
- Кузнец. Ты не знал? В моих прежних краях была на селе кузня, и там я 17 лет ковал, клепал, гнул, плющил. Потом нашу кузню один предательский председатель закрыл. Мы с Глашкой сюда, к её сестре, перебрались. И вот, - Иван выпятил губу, - пьём-с. 
- В городе кузнецы нужны, валом работы: в мастерских, на заводах.    
- Отлично! Давай в ларёк зайдём - на ночь затаримся. Пускай бабы без нас пьют, мы тоже без них обойдёмся.   
- Лавка до обеда работает, - напомнил Денис.   
- Не важно, мы к ней домой зайдём, к Татьянке. 

Дома у продавщицы располагались те же товары, что в лавке. Иван с Денисом взяли две бутылки водки, батон хлеба, несколько сосисок, того-сего… Хозяйка добавила к покупкам большой пучок зелёного лука.
- Сколько это стоит? - удивился Иван, о зелени слова не сказавший.
- Нисколько. Это от меня, - улыбнулась уставшая, как бы застиранная Татьяна.
- Два одноразовых стаканчика, - вспомнил Иван.
- И спички, - вспомнил Денис. - И маленько соли… в бумажку.
- И минералки.
- О, да вы в поход собрались! Завидую, - улыбнулась Татьяна. 

- Почему-то хорошие женщины достались кому-то другому, - заметил, выйдя на улицу, Иван.
Прошли через его дом, натолкали в мешок дров, захватили казанок, топорик… если собираешься на природу, хочется предвидеть всё. Наконец дотащились до плоскодонки и отплыли, осев по борта.   

Глава 9

Иван работал шестом, Денис медленно глядел по сторонам и слушал плески шеста.   

Болотные окна сошлись в гладкий водоём, кочки пропали, посреди водоёма возвысился и простёрся маленький остров с двумя десятками сосен. Удивительное место. Освободив лодку, они вытащили её на берег, выбрали уютное место возле камня и старого дерева, набрали хвороста для зачина огня…  Делать снимки Денис отказался: поберёг красоту для голых глаз. Так впечатлительней. 

Воспламенили сухие веточки… юное пламя суетилось и робело, они родительски следили за его первыми шагами. …Ну вот, Иван вытряхнул из мешка домашние дрова - теперь огонь с ними справится, - положил четыре полена сверху, сам сел на мешковину, обнял колени. Денис на это смотрел, как зачарованный. Покой. Волны у берега равнялись высотою с гребнями волн в чайном блюдце, когда дрожит рука. Сонный ветер немного шумел по верхам крон, а внизу его и не было. Воздух висел над чёрной водой как раз для того, чтобы впитавшийся в него свет мог неподвижно повисеть. В чёрном зеркале отражалось комковатое небо. Денис видел, что это заколдованный мир. Будь он титаном, он мог бы подуть на него, и всё зримое расступилось бы, обнажив пустоту. Денис не умел так подуть, но пустоту прозревал, и она его волновала. Что она? Кто?

Денис рассказал Ивану о своём общении с ведьмой возле старого колодца. Иван ломал в пальцах сосновый мусор и кидал в огонь; поднял голову.
- Как ты это объяснишь?
- Гипноз.
- Но…
- Человек - это приёмник, а ведьма - передатчик, гипнотизёр.

Так он объяснил чудеса кикиморы - лапидарно и решительно, чтобы многословием не мусорить в уме.      
 
- Значит, кикимора - гипнотизёр! Тяжкий труд, - подхватил Иван. - Рано-поздно труд из неё тоже сделает человека… не сейчас, конечно, потом… когда Дарвин родиться во второй раз.   
- Мало «человека» - интеллигентного человека! - с весёлым пафосом добавил Денис и тут же оглянулся в испуге.

Из-за тыльного ствола выглянула кикимора с длинной улыбкой на круглом белом лице - очевидно, маска. А сама чёрная, сухая, как скелет.
Денис вскочил на ноги.   
- Чего тебе?! 
Когтявыми пальцами Кика выстроила перед собой сердечко.

Иван промычал что-то и затряс головой, как телёнок. Денис, только что рассуждавший о колдовских явлениях, расценил её появление как совет: не умничай!
Вспомнил про фотоаппарат в рюкзаке.
- Подожди! Как тебя звать-то?
- Беся, - прошелестела. 
- Подожди, щас камеру возьму, щас!

Денис вкопался в рюкзак - штатив прочь, выхватил камеру, включил, выставил портретный режим, подступился, настроился на модель. Она сидела на корточках, глядя на него…
- Беся, убери маску. Ты ж не Луна! Давай по-натуральному…
- Мне что за это будет? - спросила хитрым женским голосом.
- Какая в тебе артистка пропадает! - воскликнул он, беря её голову крупным планом.
- Не пропадает. Все мои таланты пригождаются. 
- Талант не пропьёшь, - хрипло произнёс Иван.

Денис оглянулся, Иван тоже сидел на корточках, одной рукой опираясь на землю, ибо его качало, а другой сжимал бутылку, словно последнюю надежду.      
Вокруг них являлся, и это было действием - в каждый предельно краткий квант времени и в их слитной череде - являлся из небытия озёрно-болотный простор.
- Я покатаю тебя на лодке, - предложил ей Денис, абсурдно сравнив Кику с девушкой в голубой шляпке, бело-голубом приталенном платье, в синих башмачках, катаемой в лодочке влюбленным студентом по водной глади, по отражению облаков.
 
Кика мановением куриных пальцев делитнула маску, обнажив ещё более невероятное худое лицо.
Нежно щёлкнул фотозатвор - Денис мигом проверил результат и… чудный, невероятно чудный вышел снимок! Самое невероятное портретное фото!   

Она выпрямилась, подсела к Ивану - костёр вмиг изменился: языки жёлтого пламени сделались голубыми. Иван протянул её стаканчик с водкой и с детской очарованностью стал ожидать её действий. Ну, это он зря, поморщился Денис: водка - мужской напиток, и сами уста кикиморы более пригодны для загробного выражения лица, нежели для приёма яств. По свидетельству самой Кики, ей для пропитания хватает одной улитки в неделю. Да и куда ей больше, если мяса на ней нет, а для ума достаточно подпитки от умотрансляций, коими прошито вселенское пространство. 

Тело Кики состояло из тёмных косточек, взятых как бы из новогоднего конструктора «Баба Яга - костяная нога». Этот скелет прикрывался метафизически лёгкой сорочкой, подобной тем, в коих ранним свежим утром выходят на балкон ещё не проснувшиеся москвички, поправляя бретельки и щурясь в окна напротив.   

Приняв из Ваниной руки водку, ведьма выплеснула её в костёр - над костром взметнулся гулкий сноп синего пламени. Ваня хотел возразить, но она придвинула к нему своё лицо, и он замер. Её огромные, как у страуса, очи, сделанные из гладкого чёрного камня, покрылись изображениями, словно курортные очки, но то были не отражения. Иван засмотрелся в её правый глаз, Денис - в левый.

Ивану Кика показала старинную сводчатую мастерскую, где посреди разнообразной кузнечной утвари горел горн, куда подмастерье подкачивал мехами воздух. Денис увидел клин перелётных гусей, рассекающий небо, даже услышал их перекличку. Птицы приманили его взор - он видел их всё ближе, ближе, ибо возносился к ним. А Ваню приманил огонь в горне и пыхтящие мехи.

В покинутом пространстве бесхозно горел костёр. Ведьма готовилась воспользоваться двумя трофеями. Она была уверена в своей победе, ибо нет сильнее приманки для человека, чем его же мечта. Но вдруг тела зашевелились, глаза поверженных ожили, сморгнув наваждение. Она отбежала, снова спряталась. Она не понимала… а друзья очнулись, потому что каждый из них, уходя в мечту, вспомнил о друге и стал звать его, но друг не являлся, и пришлось проснуться.

За время их отсутствия почти ничто не изменилось, лишь костёр немного подъел дрова да стаканчики упали набок. Зато бутылка стояла ровно… выпили, огляделись.
- А где эта болотная лихорадка? - Иван утёрся рукавом. 
- Тихо ты! Мы ведём себя невежливо. …Беся! Иди к нам, не прячься! - в Денисе включилась учтивость.   
- Посиди с нами, не обидим, - по-свойски призвал Иван. 

(Каноническая мораль – полезная вещь, однако смертельно скучная. Художественная глубина мира – интересная вещь, однако смертельно опасная.) 

Кика вышла из-за ствола и приняла участие в посиделках. В горле у неё запершило - от водки или от намёка на новое чувство… впервые за миллион лет.   

Вокруг островка расстилалась холодная гладь с бледной пестротой оттеснённых вдаль кочек, с брюхатыми облаками в темнеющем небе. Будущее глядело на них со всех сторон, угрожая раздавить. Впрочем, это было им невдомёк, потому что они развлекали даму, стараясь «не обделить вниманием». Галантность! Иван рассказал пару анекдотов про мужа из командировки, Денис, жалея бедную Бесю, открывал её глаза на то, как мало радости жить в болоте, и стоит перебраться на воздух, вот хотя бы на такой чудный остров! Друзья развлекали её как могли и, должно быть, угодили ей, потому что Ивана и Дениса больше никто не видел. Они сами в некий момент потеряли друг друга. Ивану показалось, что куда-то пропал Денис; Денису показалось, что пропал Иван, и они отправились на поиски. Остров Дениса расширялся с каждым его шагом, остров Ивана уподобился поворотному кругу. Синий костёр перешёл в обычный спектр и догорел без них.