Болото

…После шестого курса медицинского института внезапно оказалось, что все, все, то есть, каждый в группе Клима Дуракова знает, куда он пойдет в интернатуру. И у всех были договоренности. И он, такой веселый и радушный, участник всех мероприятий, - шутка сказать, за шесть лет учебы в и институте, он тринадцать раз был свидетелем на свадьбах – вдруг оказался один.
Сначала он не поверил.
Начал наведываться к лучшим знакомым.
«Пристройте,- говорил,- На год. Там уйду после окончания.»
У кого – папа, у кого – мама… У кого дядя главный врач.
 Дуракову отказали все.
Невеселое время началось летом, после сдачи экзаменов. Он боролся с нахлынувшим на него страхом неизвестности. Однокашники отправились на каникулы, а он отправился в путешествие по больничным учреждениям. Много ходил, разговаривал. Иногда вспоминал с кем-то из хороших знакомых чудесные времена- безрезультатно.
 Все просто -рынок был перенасыщен. На годы вперед…
Амбиции Клима на тот момент никак не совпадали с должностью участкового педиатра на подхвате на окраине города.
Забавный случай… Во время этих похождений он забрел в отделение УЗИ. Филиал какой-то кафедры. Постучался в дверь с массивной табличкой.
- Здравствуйте. Хочу,- говорит,- Работать на УЗИ. Есть огромное желание. Я после шестого курса.
Лицо альбиноса в белом халате с крохотными красными глазками, сидящего за столом в этом кабинете, побагровело. Он начал цедить:
- Бездельник. Пришел… - он прищурился, и глаза вообще исчезли. - Я таких богато повидал!
Лицо его все багровело и багровело.
- Во-о-он! – заорал он и швырнул в Дуракова ручку.
Но промахнулся- ручка ударилась об косяк двери и разлетелась на части.

…В один из последних институтских дней, незадолго до окончания учебного года и начала этих поисков, на занятиях кафедры детских болезней был объявлен перерыв.
 Клим вышел в коридор, где встретил мутного субъекта Хоботкова, пришедшего в гости к студентке Истукановой.
 Пассия его задержалась, и Хоботков спросил Дуракова:
-Ну что, определился?
-Пока нет. Ищу… Вообще, если честно, швах…
Из кабинета на коротких ножках выползла студентка Наденька Колтунова, видимо, чтобы подышать свежим воздухом. Она начала прислушиваться к разговору.
-Очень все плохо. Идти некуда. Хе-хе. Никаких мыслей… -встряла она в разговор, хотя, если честно, ее никто ни о чем не спрашивал.
Она доверительно вращала глазами и прямо лезла на общение. Разве что еще пока не прыгала на своих коротеньких ножках. Хотя неотвратимость данного события уже угадывалась.
Хоботков сочувственно покачал головой, и хотел что-то сказать…
-Колтунова! -прервал его резкий оклик.
 Все стоящие обернулись.
По коридору двигалась фигура заведующей кафедры неврологии. Волосы ее были всклочены (это было их обычным состоянием), в них блестели какие-то заколки, издалека казалось, что на голове - туча, а в ней сверкают молнии. И эта туча приближалась к ним.
-Колтунова! Вы идете к нам в ординатуру или нет?! Вы может быть, наконец определитесь?! Глаза ее выдавали вертикальный и горизонтальный нистагм, как у больного после тяжелой черепно-мозговой травмы. Она переводила взгляд с одного на другого из стоящих. Хоботков попытался отодвинуться….
-Я это… У меня… Я…-лепетала Колтунова.
-Срочно! Срочно определяйтесь! Ведь для вас держат место в конце концов! -  невролог, как ледокол, начала, удаляясь, прорубать себе дорогу в больничном коридоре, в котором никого кроме нее не было.
Клим переглянулся с Хоботковым.
Колтунова в этот момент метнулась к белой двери с надписью «туалет» и закрылась на щеколдочку.
Они хотели обсудить вопрос неискоренимого человеческого лицемерия, но их прервал звонкий журчащий звук за картонной дверью туалета. Наденька видно хотела показать, что не сбежала, а отлучилась по нужде.
Хоботков тяжело вздохнул, беспомощно посмотрел на Клима и зашел в кабинет.
...Студентка Эльвира Копейкина, соученица Колтуновой, отправилась в ординатуру сразу, презрительно игнорируя интернатуру как понятие. По-настоящему выдающимся студентам это разрешалось. Отправилась она в славное заведение, возглавляемое доктором медицинских наук Верой Ломовой.
Доктор Вера Ломова, да будет путь ее усыпан розами и лилиями, читала студентам лекции. Выдавала во время лекций бесценные перлы.
 «Рахитик».  «Хроники-пнев-мооо-ники»,- она растягивала это выдуманное собственноручно слово-понятие и, вращая глазами, рыскала по студенческому залу, как прожекторы Авроры по Зимнему дворцу.  «Палочка синего гно-оя»...
В больницу, при которой находилась славная кафедра, врачебные дети старались не попадать.
Студент Ракитин кафедру эту не признавал. Говорил: «Против лома нет приема».
А Эльвира Копейкина?
Ординатура, какая разница, где? Да и, честно говоря, она редко там появлялась…
…Клим, приняв страдания от бесконечных похождений по больницам и поликлиникам, спустя некоторое время после окончания шестого курса, осенью, оказался всё-таки в интернатуре, в богом забытом медицинском учреждении в качестве участкового педиатра-интерна. Да, институт был позади – но как бы ничего не закончилось. Все пройденное теряло смысл без интернатуры.
 И вот, перед ним гостеприимно распахнулись двери данного заведения, управляемого талантливыми зодчими человеческих взаимоотношений, хирургами, можно сказать, человеческих душ, -гибким политиком главврачом Пинжаковым  и прозорливым начмедом, или, как правильно, с позволения сказать, - начмедкой по фамилии Тырц.
Главврач был страшен.
 Как визуально, так и в общении. Когда он улыбался чему-то своему, по спине видящего это таинство пробегал неприятный холодок.
 У Пинжакова была племянница, студентка мединститута.
 Со своим братом, папой этой студентки, Пинжаковы были похожи друг на друга как две капли воды. Он также талантливо управлял отделом в каком-то учреждении, в меру сил и возможностей. Был также страшен…

Племянница  стала проблемой  Пинжакова -главврача.
 Она должна была быть пристроена. Ординатура, все такое. И, конечно, хорошее место. Для нее и ее избранника. Возможного в перспективе.
Эталон человеческой прозорливости, начмед Мина Ивановна Тырц, любила свою работу.
И, конечно, свое место, антураж, и образ жизни, к которому она привыкла.
Только смерть могла разлучить ее этой должностью в поликлинике, как ей казалось.
Будучи особой, приятной в общении, Мина Ивановна гордо несла по больничным поликлиническим просторам лакированно-напомаженное мелированное  облако из жидких волос, под которым беспощадно просвечивала ее розовая лысина, очень похожая на брюхо щенка.
 Врачи изменяли свой маршрут, чувствуя сонарами на своем пути эту особь.
Вовремя не увернувшийся от встречи сотрудник насиловался Миной Ивановной морально со всеми изысками полученного ей когда-то высшего образования. Повод для конфликта как известно, всегда найдется, было бы желание. О микроклимате в поликлинике лучше промолчать.
Славная собралась компания в управлении заведением, - Пинжаков, Тырц, педиатр Недосожженский, и, конечно, неясной этиологии специалист со странной  фамилией Тля…
Но надо быть объективным.
 Чтобы работать под Пинжаковым и одновременно держать в узде потерявших нюх Недосожженских и Тля, Мине Ивановне необходимо было быть хорошей сукой.
 Для самосохранения.
У амбициозных и тупых тоже подрастали дети… Прозорливость лилась через край...
…В один из дней замечательной интернатуры, Клима и пятерых неказистых затертых студентов, его собратьев по несчастью, собрали после больничной пятиминутки в обшарпанном холле больницы.
 Сухо пожевав губами, местный солнцеокий педиатр Недосожженский одарил их новостью:
- Сегодня вы отправляетесь на цикл детских болезней, сроком на две недели. Вам повезло! - (при этих словах он окинул студентов презирающим взором),- вы будете заниматься на кафедре.
Во время спича квадратная миниатюрная челюсть Недосожженского опускалась и поднималась, как у деревянной куклы в провинциальном театре.
 -Получать знания вы будете у родоначальников отечественной педиатрии…
Надо сказать, что уже тогда Дураков в сказки не верил…
… Зал кафедральных совещаний в больнице «родоначальников педиатрии» представлял из себя помещение квадратов в сорок на первом этаже.
Здесь Дуракова встретили обшарпанный старый паркет и высокие сталинские потолки, местами потемневшие от времени и дождей, скупо освещаемые тремя старыми деревянными окнами от пола. Полуовальные, они украшали комнату, расположившись в стене напротив входа.
Огромные окна  были заклеены бумажной лентой на стыках рам, зимой и летом. Летом было не очень. Зимой было еще хуже.
На левой стене висела подборка фотографий большого формата.  Дети – плачущие, смеющиеся. Штук шесть. Их эмоции стали заложниками данного помещения, данного заведения, навсегда.
 В центре, чуть слева, стоял старый, но, очевидно, с трогательной заботой возделываемый, по принуждению, стол и примитивное дерматиновое коричневое кресло. От этого стола начинались два ряда стульев. Получше – поближе, и похуже – подальше.
Утром, где-то в без пятнадцати девять, зал начал заполняться докторами и студентами. У каждого, в соответствии с рангом и заслугами, было свое место.
 Клим Дураков, со своим вечным недосыпом, не знал об этом и сел, где понравилось. Через какое-то время приходящие доктора выгнали  его с этого места с позором. Он перешел в дальний угол, но его опять подняли. Оказалось, что он опустился на мягкий стул, и это было не по правилам. Стул забрали, и он сел на табуретку.
Наконец его оставили в покое.
Зал между тем набился до отказа.
Дураков разглядывал входящих и постепенно погружался в уныние. Антураж был достойным – словом не с кем перекинуться.
 Неожиданно он заметил немного растерянного доктора Бурундукова — реаниматолога из хирургического отделения больницы.
Он то что здесь делал в это утро?
 Антураж… Дальше -больше.
Чего стоил один только славный малый- доктор Недосожженский, с его вечными одинаковыми записями в каждой истории болезни: «Лимфатические узлы жесткие. Величиной с горошину» … Талантливый эскулап таким образом ненавязчиво приписывал каждому осмотренному фоновый гипопластический диатез.
 С завидным размахом работал человек.
Коротышка на крепеньких ножках, с незаживающей уже лысиной на затылке и дурным запахом из рта…. У него был брат. Такой же красавец. И у того, и у того, дети. Они тоже должны были быть обеспечены хорошим местом и перспективами…
Клим смотрел на сидящих, и казалось, что стулья являются продолжением их физиологии, свершений и амбиций.
От одной из прибывших на конференцию женщин к нему прилетело облако липких, вязких духов.
Запах был вымученный, истомленный, хронически неудовлетворённый, жаждущий. Проникающий куда-то вглубь, и проникнув, вцепляющийся за рецепторы обоняния как клещ. Дышать сразу стало нечем.
Клим обернулся.
...То были сотрудницы отделения из знакомого уже ему учреждения первой поликлиники… Чего стоила одна только доктор Тля, смотрящаяся сейчас в зеркальце, зажатое в костлявой руке…
Слева от нее сели местные… Они ничем не отличались не местных…
Лицо у Дуракова покраснело от смешения запахов. Так и полезло откуда-то из подсознания:
«Она была поэтесса…Поэтесса бальзаковских лет…»
 Тля любила парфюмерию неимоверно. Неистово.
 Вылив на себя липкий флакон, она постоянно в течение дня трогала свой орлиный нос на веснушчатом лице. Не отвалился ли он? Это жест казался ей аристократическим…
 Трогая нос, она не прерывала свою речь. Появлялся своеобразный прононс. Она считала это актуальным. Казалась себе иностранкой…
Рыжие волосы ее торчали во все стороны, облагороженные усилиями несчастного парикмахера, жертвы взаимозачета. Когда волос на голове доктора Тля ломался, под воздействием ее цепких пальцев, он издавал характерный щелчок.
В больнице она работала в паре с врачом ЛФК, молодой вертлявой девицей, внешне и по возрасту не тянущей на окончившую институт. Волосами и диким липким запахом они были похожи, (врач ЛФК своим «благоуханием» в детском отделении часто затмевал старшую подругу), и «создавалось впечатление», что они родственницы.
Скороспелка ЛФК имела огромный кабинет и свободный график. Здоровалась не со всеми. Как позже случайно выяснилось, врач ЛФК была не врач. У нее не было высшего образования…
…Между тем, в центре зала, рядом со столом «владыки» - заведующего кафедрой -водрузил свое дебелое тело на предназначенный для него стул неподражаемый доктор Бесхребетный.
Знакомьтесь!
Степан Ильич, как фигурка на экране из китайского театра теней, поворачивался то влево, то вправо, то на 180 градусов, то с переворотом на 360. Влево – он лукаво шарил глазами по рядам студенток, вправо – с отрепетированным, рефлекторным, природным подобострастием преклонял перед столом с воображаемым хозяином -начальником кафедры свою лошадиную голову.
В общем, не хватало только профессуры…
Бесхребетный был довольно высокого роста.
Но как без нюансов?
Любимец публики, широко известный в узких кругах, Степан Ильич обладал короткими ручками: кисти были у него, как у юного подростка, а голова огромна.
Голову украшала, вернее, венчала лошадиная шевелюра с элементами седины, и хозяин  ею очень гордился. С пафосом он носил усы, которые придавали в нужный момент дополнительного масла выражению его лица.
 Все было многократно отрепетировано.
Бесхребетный был похотлив.
 Вернее, патологически похотлив.
В обычной жизни ни одна женщина не обратит на такого внимание. Но здесь, на кафедре, он был королем. Говорят, жены стареют. А студентка пятого курса – всегда студентка пятого курса.
Он присосался к этому кафедральному месту как клещ.
 Только здесь он был востребован и обласкан вниманием.
 Студентке- отказать Бесхребетному в его игривых домогательствах - означало окунуться в увлекательный болотную заводь кафедрального изгнания. Отщепенство не прощалось.
Обладатель маленьких ладошек поигрывал на гитарке и блеял чужие бардовские песни масляным голоском.
Динь-дилинь, звенит гитара…
Утром, сидя в кругу молоденьких студенток, он намазывал себе бутерброд маслом, и, держа в маленькой ручке кружечку с чаем, с вытянутым одномоментно мизинцем,- (Бесхребетный любил отведать «домашнего» из принесенного студентками),-  он рассказывал, как известный всей стране бард сказал ему: «Друг! За такое пение, такую игру, тебе любая баба даст!».
-По лицу? - спросил тогда доктор Бурундуков, стоящий в углу  у раковины.
Досадно, но Степан Ильич его не заметил вовремя... 
Бесхребетный  открыл свой усатый ротик, чтоб остроумно и с желчью ответить на дерзкий выпад Бурундукова, но не сумел… Согнулся подобострастно вдвое… В тот момент по коридору проехал на колеснице, запряженной крупными серыми крысами, одна из которых во время движения сдохла, его хозяин, солнцеликий старец- заведующий кафедрой… На лысеющий череп его был наискось, по моде, как у художника, накинут берет…
Клим вздрогнул, - так как этот самый старец появился в зале.
 Прошу любить и жаловать!
Профессор.
Всеслав Вольдемарович Нуль.
 Бесхребетный вскочил, и священный ужас на его челе граничил с обмороком. Нельзя уже было не беспокоиться за его рассудок…
 Старец Нуль неторопливыми, значимыми шагами подобрался к стулу, и подпрыгнувшая лошадиная голова помогла ему сесть.
 Когда полноватое профессорское седалище коснулось кресла, обладатель гривы Бесхребетный тут же согнулся втрое и завис на краешке своего стула, готовый быть полезным в любую секунду.
Профессор следовал ритуалу. В полной тишине он осмотрел сидящих и, сухо пожевав губами, надежно скрытыми в седой бороде, усыпанной какими-то крошками, взялся за чехол для очков. «Щелк!», – отозвался чехол, и извлеченные из него очки водрузились на череп провидца…
                Много лет, год за годом, месяц за месяцем- профессор-затейник Нуль вызывал к себе в кабинет студенток по одной. Что-то сухо бубнил себе в кулак, вынуждаю собеседницу напрягать по максимуму свой слух и из-за этого натягиваться, как струна.
Нищие, жаждущие любой возможности выдвинуться, девочки робели перед ним и от ужаса были готовы на все.
Он сталкивал их лбами, ежедневно усложняя интригу, давал слово и отказывался от него, (он был хозяин своему слову, дал слово-забрал слово), тасовал их как колоду карт, ежедневно меняя обязанности, должности, перспективы…
Самое печальное, все эти мерзкие затеи плавно перемещались на лечебный процесс в детской больнице.
Занавешенные наглухо окна его кабинета не пропускали свет, что придавало таинства встрече со старчиком.
 В кабинете угадывались какие-то фантомные силуэты, и без того обезумевшим студенткам становилось еще более не по себе.
Каждый день на кафедре был не похож на другой.
Он был восхитителен.
 Молодые интерны носились от Бесхребетного к Нулю, как угорелые. Они были похожи на мальков рыб в водоеме. Меняли направление движения в неожиданный момент, одновременно. Не уловивший и не угадавший вовремя изменение направления, становился изгоем.
 Молодость здесь растрачивалась с поразительной щедростью.
 Разменивалась блеянием под гитару, с бренчащими по ней ладошками, поглаживанием застежки бюстгальтера на спине  едва уловимым движением во время врачебного обхода в палате…
 Обещаниями, пустыми надеждами, отчаянием…Тяжелым, полным неожиданностей лечебным процессом.
Отсутствием помощи и страховки от вышеупомянутых, если что-то шло не так…
Эти двое губили напрочь все живое вокруг себя.
Однако, надо сказать, Всеслав Вольдемарович не был конченым идиотом. Он понимал, что память о нем исчезнет минут через пять. Нет, через три минуты, как только он покинет свое насиженное место.
 Он подличал и извивался, как уж. Во имя одной священной для него цели. Удержаться.
 Он тоже берег свой образ жизни, к которому привык. Только люди, полностью потерявшие свое лицо, когда обратно возврата уже нет,- на грани экстрима доказавшие свою верность- становились заведующими отделений в этом заведении по его протекции. Но и после этого они не выходили из-под чуткого влияния этого вдумчивого политика.
Нуль обладал каким-то гипнотическим свойством воздействия на окружающих. Его слушали, его боялись. Он вращал очами в своем полутемном кабинете и что-то шептал себе в бороду. Ужас, охватывающий неокрепших, был велик.
Одна проблема… Это действовало не на всех.
Таких он боялся как огня, ненавидел и избавлялся при первой возможности, под любым предлогом.
Но вернемся в зал конференций.
Сидящий в центре зала мэтр интриги Нуль несколько раз придвинул оправу к очам, отодвинул и решил опять снять. Достав из кармана заветную фланелевую тряпочку, он стал протирать стекла, как бармен бокал, рассматривая их на свет. Все это происходило в кромешной тишине. Наконец, старец был удовлетворен, водрузил на себя очки и щелкнул в тишине чехлом. Тишина стала звенящей, можно даже сказать, зловещей…
 Клим Дураков чихнул.
Не то, чтобы специально, - так бывает. В общем, зачесался нос, и он чихнул. Еще бы, с таким запахом вокруг. Это была катастрофа. Женщина в возрасте, сидящая рядом с ним, посмотрела на него с ужасом. Ее состояние было близко к обмороку.
- Прошу прощения,- проговорил Клим, и она, негодуя, отвернулась. По рядам докторов пробежал шумок.
Бесхребетный на своем стуле вращался со скоростью флюгера в ветреный день, выискивая злостного нарушителя.
Женщина, посмотревшая на Клима с укоризной, имела печальную историю…
Дело в том, что Старец Нуль не разрешал сотрудницам кафедры заводить детей.
 Без его одобрения.
Строго настрого, под угрозой анафемы. Таким образом, он решил посоревноваться в решениях с господом Богом. Строжайший запрет был общеизвестен, и каждая, вновь поступавшая на кафедру сотрудница подвергалась жесткой идеологической обработке.
 Со всеми пирогами: - сухим пожевыванием старческих губ, невнятной речью в бороде с крошками от какой-то ерунды про великое предназначение и науку, с обязательным последующим визитом в сумрачный неживой кабинет старчика.
Юные девы клялись… Кабинета боялись как огня…Но об этом позже…
…- Прошу внимания,- прошепелявила борода, и все вокруг стихло окончательно. «Железная дисциплина»,- подумал Клим. Он присутствовал на спектакле, который начинался.
- Коллеги, сегодня мы разберем…
Старец при разговоре прикрывал рот обеими руками, одновременно опираясь на них бородатой челюстью, украшенной седоватыми неопрятными клочками.
- Случай ювенильной вегетососудистой дистонии…
Дураков скорее угадывал слова, чем слышал, произнесенные его шамкающим ртом. Он подумал, что он шутит так, и высунулся из-за спины сидящего впереди доктора. Но было не до шуток: лица у сидящих были серьезны. Бесхребетный был настолько подобострастен, что на память всплыло слово «елей».
- Это будет особенно интересно вам, студенты…
На самом деле, старец то не был старцем.
Это был маскарад с нехорошим душком.
…Так вот, насчет «позже».
Эта пожилая дама, уже практически потеряв надежду, в первый раз забеременела, наконец, почти в 40 лет.
Как они мечтали об этом с мужем!
Она пришла. Она не решалась… Наступил момент истины…
Пять раз в тот день подходила она к кабинету Всеслава Вольдемаровича, заносила руку, чтоб постучать в дверь- не могла…Ей был нужен декретный отпуск… Но как просить об этом у великого и ужасного?
 Отходила, набиралась сил, и подходила снова.
Пять раз!
Она не могла решиться сказать ему, что беременна…
 Много лет отработала она под его чутким началом…
Говорят, Нуль орал.
Все, кто это слышал, благоговели перед ним…
Преклоняли колено перед наукой…
 От липкого запаха Дураков чихнул еще раз.
Звонко, на весь зал, едва успев прикрыться носовым платком.
 Это было уже слишком.
 Степан Ильич Бесхребетный искал наглеца глазами, да он и не скрывался.
Спектакль продолжался.
В зал ввели пациентку девушку, лет четырнадцати-пятнадцати. Было заметно, что для своего возраста сформирована она была в полной мере.
Одетая в спортивный костюм, она держала в руках полотенце. (Ей сообщили, что она идет на обследование, но не сказали, на какое). Модно одетая, и пока еще не ведающая, для чего ее сюда привели.
Налицо была гипердиагностика в сочетании с гиперопекой от любящих родителей. Чадо пристроили в научное учреждение.
С надеждой на лучшее.
Пациентку поставили посреди холодного зала, прямо напротив старца.
Он не торопясь начал задавать вопросы. После каждого вопроса-ответа лошадиная голова Бесхребетного начинала согласно кивать, с поворотом черепа к студентам- вот мол, улавливаете тайный глубоководный смысл этого вопроса?
Полный Нуль, глядя на пациентку бубнил, прикрывая роток кулачком, и девушка волновалась. Сорок человек в белых халатах наблюдали за ней с деревянными лицами. Тетки что-то писали…
Старец воздел руки к клочковатой бороде и начал их интенсивно потирать одна о другую. Он стал похож на богомола. На палочника Чана.
Все быстрее, быстрее с каждым разом (уж не пытался ли он добыть огонь на глазах у изумленной публики?)
-Раздевайтесь.
Пациентка не сразу поняла, что это к ней.
 Она густо покраснела и обернулась в поисках помощи.
-Не надо нас задерживать,- с легким раздражением прошамкал Нуль.
Пациентка потянула замок кофты вниз.
-Полностью снимайте верх, -подливала масла в огонь лошадиная седовласая грива.
Этот флюгероподобный, похоже, наслаждался ситуацией. Он даже зашевелил непроизвольно ручонками.
…За время славной службы «родоначальника педиатрии», Бесхребетному часто приводили детей для консультирования. Приводили исключительно мамы этих детей, далекие от медицины. Узнавали по сарафанному радио, что есть такой модный доктор…
Бездарный выдавал бесценные, несомненно, рекомендации.
После осмотра ребенка он говорил:
-Ребенок и мама- это единое целое, ребенок осматривается вместе с мамой… Раздевайтесь пожалуйста… Он гладил мам по спине, непременно делая акцент на заветную застежку…
Когда он бренчал на гитарке, перед теми же вчерашними пациентками или студентками,- он никогда не начинал свой «опус» с первого раза. Стоп! Нет, не так… Он бил ладошкой по струнам… Нет! Начинал снова. Не так… Он думал, закатывал глаза. Потом еще раз, еще… Опять бил струны ладошкой, (которая за всю свою жизнь тяжелее короткого члена ничего не держала) … У присутствовавших на этом действе создавалось стойкое впечатление импровизации, рождения на глазах шедевра…
Степан Ильич мечтал стать душеприказчиком старца, его правой рукой.
У полного Нуля были другие планы.
Бесхребетный об этом пока не догадывался и находился в счастливом неведении.
Спектакль в зале конференций тем временем брал новую высоту врачебного искусства.
Пациентка нерешительно сняла кофту, и, путаясь в рукавах держала ее перед собой.
Нуль пошамкал в бороду и достал фонендоскоп. Приложил пятак к своей шее, убрал…Опять приложил. Пациентка ждала. Старец же демонстрировал неспешно заботу о пациенте. Забота явно затянулась. Бумажки покачивались от ветра на заклеенных оконных рамах.
И, о, чудо! Наконец он приложил пятак к пациентке. Пардон, начал применять аускультацию, как метод исследования.
-Повернитесь.
Пациентка повернулась и оказалась один на один с толпой глазеющих белых халатов.
 Глазеющих с сарказмом-в отместку за утраченную молодость, а вместе с ней и надежду на лучшее.
 С интересом у тех, у кого эта надежда еще теплилась, но все эти глазеющие –одинаково безучастные и холодные, как стекла зимнего окна.
Лицо девушки залило краской, пятна побежали по ее телу, не смотря на холод.
Степан Ильич подвинул свой лошадиный череп поближе к пациентке.
-При аускультации я слышу учащенное сердцебиение… Тахикардию и легкий систолический шум…шамкал старец.
-Ладони ее, - он неожиданно взял ее сзади за руку, и она вздрогнула,- влажные…
Клим видел, что сердце пациентки готово вырваться наружу…
Бесхребетный, похоже, уже не мог сдерживаться.
Он поднялся и крошечными ладошками начал лапать плечи пациентки, поворачивая ее из стороны в сторону. Он осмотрел ее грудь, и особое внимание уделил ореолам и соскам, которые казались ему похожими на розовые керамические крышечки от горшочков для жаркого. У него даже усы зашевелились.
Клим был в ужасе.
-Учитывая данные осмотра…аускультации, перкуссии…специальных методов исследований…-бубнил неспешно в бороду жирный Нуль…
Пациентка закрыла лицо руками.
Славная когорта записывала священную речь слово-в слово…
-Создается впечатление… О наличии у пациентки вегетососудистой дистонии…- продолжал бубнить в крошковатую бороду старец…
-А у меня не создается такого впечатления... - неожиданно послышался голос доктора  Бурундукова.
Доктор Бурундуков, оказывается, решил взяться, наконец, за ум. Отправился проходить специализацию по профессии. В тот день в программе обучения неумолимо был обозначен «разбор пациента на кафедре» …
Вчера он пил. Вся ночь опять прошла в спорах и в поисках истины. Найти ее не удалось. Она ускользала, хотя казалось, становилась все ближе с каждой выпитой рюмкой…
 По рядам пробежал шепоток ужаса. Кто-то упал без чувств.
 Бесхребетный вскочил и снова сел.
-Более того, вообще нет подобного впечатления… -продолжал Бурундуков, вставая и  отмахиваясь от предложений сесть.
Такого еще не было. Он оказался в неподходящий момент в неподходящем месте. Мало того, он не унимался:
-Давайте оденем девочку, хватит ее морозить…
-Да, да,- поддержал его Дураков и тоже встал.
Сложно передать эмоции, терзавшие в этот момент Недосожженского… Залысина его покрылась пятнами. Он умирал и рождался вновь…Многократно…
…Знаете, Дураков никак не мог принять это окружение. За редким исключением. Еще тогда, на раннем сроке. Тогда, когда это все еще можно было остановить. Бесполезность, бесперспективность и твердозадость пугали его.  Профнепригодность,- подобрал наконец, слово… безразличие сидящих воеруг…
И то, что сидящие студенты превратятся в эту славную бездушную бездарную когорту ремесленников.
…Пожилая докторица, не сумевшая в свое время постучать в дверь, чему-то рассмеялась…
Сзади «коллеги» Бурундукова тянули его вниз на стул, вцепившись в его халат.
Девушка стояла обнаженная напротив уважаемых докторов. Она была прекрасно сложена, природа сотворила шедевр…
Это была дуэль. Красоты, вечной юности с равнодушными статистами.
...Между тем, взошло утреннее зимнее солнце. Лучи его, пробившиеся сквозь портьеры легли на старый паркетный пол аудитории. Побежали по стенам, стульям, фотографиям… Свет разделил комнату на стоящую и сидящих, и в просвете луча неожиданно обнаружилась танцующая пыль… Солнце поднималось вверх, и лучи его неумолимо приближались к Бесхребетному, Нулю...
 Они не замечали этих лучей, они с позором проигрывали в интеллектуальной дуэли, слишком увлекшись дискуссией с дерзким оппонентом. Когда свет попал на них, уже было слишком поздно.
  Нуль с Бесхребетным судорожно вскочили, но стали вдруг терять очертания, начали уменьшаться в размерах, и с характерным пощелкиванием сморщились, как бумага в огне. Не прошло и минуты, как у ног пациентки лежали две кучки пепла.
Увидев это, она схватила свою одежду, прижала ее к груди и умчалась прочь.
Конференция кончилась.