Про Васю

   В прежние времена, когда я был молод и энергичен, никакаких интернетов не было. Люди, для того чтобы им пообщаться, вынуждены были либо писать такие знаете... Тексты на бумаге. Письма. Вручную. Или вообще - встречаться как это теперь называется "офлайн".
     В то время у меня было много знакомых писателей, поэтов и художников.
     А среди художников был один Вася. Вася тщательнейшим образом соблюдал тогдашний художнеческий дресс-код - был волосат, бородат и в беретке. Как и положено художнику, Вася был беден, но не унывал и постоянно улыбался.
     Вы не поверите... Однажды мы гуляли с ним по парку, он упал в яму и напоролся животом на осколки бутылки. Проткнул живот и прикусил язык, но выбравшись из ямы продолжал улыбаться. Такой вот позитивный был человек.
    Ещё Вася был истинным гуманистом.

    Город у нас в ту пору был больше похож на деревню.
    Как-то раз, в мае, когда зацвели яблони и сливы, я забил на учёбу в ПТУ и решил навестить друга.
    Мне хотелось есть, но зная о Васиной бедности я купил хлеба и водки, а по пути украл курицу, опрометчиво попавшуюся мне по пути к другу.
     Василий не осудил меня за кражу, но убивать птицу отказался. И мне её убить он тоже не позволил.
      Пришлось закусывать водку хлебом и луковкой тюльпана. Вася ел и плакал потому, что эту луковку ему подарил какой-то известный художник, то ли Шемякин, то ли Эрнст Неизвестный., и она, луковка, была из тех мест в Голландии, где жил то ли Ван Гог, то ли Рембрандт.
    Курица нагло клевала наш хлеб, но гуманист Вася щедро делился с ней последним.

   Комната Васи, а по совместительству мастерская, была обставлена весьма аскетично.
    Бывая в домах и мастерских других художников, я привык к такой, знаете, богемной атмосфере. Там всюду валялись книги, на полках теснились статуэтки и вазочки, на стенах картины...
    Комната Василия была пуста. В углу валялся матрас и солдатский сидор, заменявший ему подушку. Одеяло Васе заменяла серая солдатская шинель.
    Стол заменял ящик из под зарядов для РПГ.  Стульев не было вообще.
     В ящике хранился нехитрый скарб - трёхлитровая банка, кипятильник, пара почерневших от чифиря кружек, пара алюминиевых мисок и ложек.
    В противоположном от матраса углу стоял мольберт накрытый дерюгой.
     Я всё порывался посмотреть чего он там малюет, но Вася ревниво оберегал своё сокровище от посторонних глаз.

    - О... Там ТАКОЕ! О!
    Но я ещё не закончил.

    Как-то раз Василий пошёл к соседям за солью. Я приподнял покров и увидел натянутый на подрамник холст. Пустой. Даже не загрунтованный.

   Однажды, после распития очередной бутылки и поедания луковки, которую ему передал с оказией кажется Сальвадор Дали или Энди Уорхолл (простите, не помню точно)...
    Оголодавшая курица от Васи сбежала выпрыгнув в окно и хлеба нам досталось чуточку больше...
    Итак. Мы выпили и Вася начал рассказывать мне про Хокусая.

               Васин рассказ про Хокусая.

      - Давным давно, лет 200 назад, жил в Японии великий художник Кацусика Хокусай. Как-то раз он затеял рисовать море, такое, знаешь... Типа как "Девятый вал" у Айвазовского. Такой, знаешь, вот... Шторм конкретный!

    Вася вскочил на ноги и начал изображать шторм.

    - И воооттакенную волну!

    Вася вытянул руки к потолку и подпрыгнул.

      - И вот, он рисовал-рисовал, а всё не то...

     Вася сокрушённо вздохнул и снова уселся на свой матрас.

     - Ага... И вот он рогом упёрся и поклялся, что если нарисует эту волну, то прям сразу после этого харакири сделает.
      Года три мучался. Нарисовал. И пошёл к знакомому самураю за танто.
    Это такой ихний, японский ножик. Очень острый.
    А самурай ему и говорит: "А нахрена тебе танто, друг Хокусай?".
     Ну, Хокусай ему, самураю этому, и рассказал что как.
   Вздохнул самурай и говорит: "Покажь "Волну"!".
    Пошли они в хижину Хокусая. А он, Хокусай, прям у моря жил. Чтоб, значит, удобнее волны было рисовать, ага...
     И вот показал Хокусай самураю свой рисунок. Тот ваще в осадок выпал.
     "Не дам...", говорит, "...танту. Нельзя такому гению харакири делать!".
     А Хокусай заплакал.
     "Дай..", говорит, "...я хоть ухо себе отрежу. Обещал ведь!".
     Самурай вошёл в положение.
     "Ухо...", говорит, "...можно. Ты ж не музыкант!".
    И Хокусай себе ухо отрезал, завернул в шёлковый платочек и отнёс в дар самой красивой гейше Киото.

   Вася снова повздыхал, покашлял и закончил повествование такими словами:

    - У тебя есть хороший ножик?
   
     - Не. Хорошего нет. Только плохие. Я ж не самурай.

     - Ничего. Я как свой шедевр закончу...

    Вася кивнул на мольберт укрытый дерюгой.

    -...стеклом себе ухо отсеку.
    Пойдём в парк гулять?

    - Не. Не пойду.

    - Почему?

    - Там ямы.