Глава 15

Два месяца полк простоял в летних лагерях, близ границы, по вседневно пыля по дорогам Даурской степи, давя траками песчаник.
А порой проводя стрельбы в безлюдной глухомани и тогда,  в низинах, по оврагам висело глухое эхо разрывов, да чваканье крупнокалиберных пулемётов.

 Свободные от смен экипажи занимались обыденным армейским делом: Несением караульной службы, мелкий ремонт техники, чистка личного оружия, стирка, штопка и конечно же письма!

 Особенно письма, получения которых в армии, большая радость!

 Всплеск эмоций, ликующий восторг нескончаемых, в захлёб рассказов, впечатлений, новостей и конечно же тоска по дому, от соприкосновения в письмах с родными и любимыми девчонками.
 А Вадима в очередной раз ждало разочарование, писем от Вики не было. Жгла досада – "что происходит, ты где Вика?.."

Спустя два месяца, ночью, на первое сентября, полк в лагерях, подняли по тревоге и впервые, за службу, получили по полному боевому комплекту.
 Обученные уставным законам солдаты, относились к таким приказам спокойно.

А через полчаса танки, по батальонно, ушли в ночь к китайской границе.

 Весь сентябрь несли патрульную службу на десятикилометровом расстоянии от границы.
 На отведённом участке батальона каждый день проносились МИГи, чаще вертушки-вертолёты барражируя над головами танкистов.
 
В течении месяца, по солдатскому проводу дошло, что полк подняли по тревоге из-за Чехословакии – интересно с какого перепугу?..

 Но приказ есть приказ и службу нести надо.

 За месяц острота напряжения спала экипажи слегка расслабились и службу, как говорится, несли в пол уха.

 В Даурских степях осень год на год не приходится и в этот год она была мягкой, небо как обычно, высокое и ясное, давило зноем.

 Духота, тёплая вода в походных фляжках, сухой паёк, однообразие раскалённой степи, до чёртиков всем обрыдла!

 На дворе октябрь, а духота как в бане! Монголия напоминала о себе, дышала рядом. Ни ветерка, ни облачка на небе, до самого горизонта.

Вот и сейчас, перекуривая, экипаж разместился кто где, но лишь бы в тенёк от расплавленного солнца.
 И лишь Сурков Генка полуголый, коричневый от загара, лежал на горячей броне подстелив спецовку и втягивая носом раскалённый воздух.

-  Кажется дождь будет… - Мечтательно зевнул он.
-  Креститься надо, когда кажется. – Отозвался Сенька.

Не обращая внимание на слова Сеньки, Сурков руками вытер потное тело, продолжил:

-  Эх, в баньку бы… Чего мудрят? Где Чехословакия, а где мы? Перестраховщики!
-  Оделся бы… - Снова отозвался Сенька, стоя у запасных баков, - высвечиваешь как маяк, не ровен час умоют тебя жёлтолицые.
-  Да ладно командир! Целое лето как дерьмо в прорубе, надоело!

Сенька промолчал да и что говорить, это тихая каждодневная однообразность, всем порядком надоела.
 Хотелось домой в казарму. В привычный ритм армейских будней: в парную баньку, с хлебным квасом на каменку, в увольнительную и хоть малость окунуться в юбку гражданской жизни, а здесь… Как пёс на привязи! Маета.

Сенька присел на корточки.
Вадим, звякнув гаечным ключом, бросил его в инструментальный ящик, закрыл его и вытирая о комбинезон промасленные руки, полез за сигаретой. Сурков оторвав голову от брони, попросил:

-  Оставь на пару затяжек…
-  А твои где? – Забрасывая с затылка, на спину, шлемофон и прикуривая от спички, отозвался Вадим.
Сенька засмеялся:
-  А в чужом сарае, своя баба, всегда лучше!

-  Не жмись. – Не обращая на Сеньку внимание сказал Сурков,-  в полку верну.
-  Сколько? – Не выдержал Сенька. – Две затяжки…

Сурков досадливо махнул рукой и опять откинулся на броню. Вадим достал сигарету и протянул Суркову:
-  На кури на здоровья. – И обращаясь к Сеньке спросил, - что-то долго комбат молчит…
Не отвечая Вадиму, но как бы обращаясь ко всем, Сенька спросил:

-  А где Кенжебулат?
Все промолчали и Сенька уже с раздражением,
 повторил вопрос:

-  Рамазан где?
-  Да вон ковыляет. – Отозвался Сурков, показывая рукой в сторону.

Со стороны границы, тяжело переваливаясь шёл Кенжебулатов, нёс здоровое ведро.
-  Ты где был? – Спросил Сенька у подошедшего Кенжебулатова.

-  Вот воды холодной принёс – и он опустил в тень до краёв наполненное ведро с чистой хрустальной водой, - здесь метров двести родник нашёл, водичка зубы ломит. Можно поменять во фляжках.

-  А Калаш твой где?
-  В боевом отсеке.

-  То, что воды свежей принёс, это хорошо! А вот без автомата отлучаться, это хреново! Приказ для всех один - без «ружьишка» - ни-ни от брони.

-  Ты чего прицепился?

-  Комбат узнает, мне первому холку намылит!

-  Так не видел же, чего разоряться?

-  Раз не видел, два, а потом на всю катушку! И потом докладывать надо куда отлучаешься.
-  Так вот уже доложил.

-  Не умничай!

Кенжебулатов Рамазан пожал плечами, молча отошёл и присел рядом с Вадимом, тихо спросил:
-  Чего он завёлся?

-  Перегрелся. Не обращай внимания. – Вадим писал письмо подложив под колено Сенькин планшет.
Он наконец-то недавно получил от Вики весточку и сейчас, в минуту перекура, сел за ответ.
Рамазан спросил:

-  Опять пишешь?
-  Как видишь.
-  Всё той же?
Вадим кивнул в ответ. Рамазан снова спросил:

-  Ответа от неё так и нет?
Вадим улыбнулся, отрываясь от письма:

-  Получил, но письмо слишком давнишнее, ещё летом писала. Ума не приложу, почему с таким опозданием?..

Откуда ему было знать, что это письмо последнее, чудом прорвавшееся через все запретные кордоны. Рамазан кивнул и только добавил:

-  У нас, казахов, говорят – пиши кратко, проси мало, уходи быстро.
-  Ты к чему это сейчас?
-  Так, подумалось о своей Сулушаш, как она там?.. – И поднявшись он отошёл от Вадима.
Проводив его взглядом Вадим вновь углубился в письмо.

 Весь экипаж знал, что Вадиму редко стали приходить письма от Вики, по- товарищески сочувствовали ему, но молчали, да и что они могли сказать?

 Когда у них у самих там, где-то далеко - на вольной гражданке, ждали такие же девчонки, а может уже и нет…
Между тем Сенька продолжал сердиться и нервно вышагивал вдоль танка. Сурков докурил сигарету, взобрался на ствол орудия, сел свесив ноги, обратился к Сеньке:

-  Ну чего ты топчешься как маятник перед глазами? Остынь! И расскажи эдакое, похабное, у тебя здорово получается!

Сенька взглянул на чистое небо, низко чуть в стороне прошла парочка МИГов, звуком тяжело придавливая всё живое.

 Проводив их взглядом взобрался на броню, достал сигарету, закурил. Выпуская облако дыма успокоено молвил:

-  Есть один, наш Целиноградский.
-  Анекдот что ли?
-  Да.
-  Почему Целиноградский?
-  Потому что там родился и гуляет по Союзу.
-  Трави давай! – Согласился Сурков.

Сенька с абсолютно спокойным лицом, от которого Сурков начинал похихикивать, дымя сигаретой, выложил анекдот:

-  Зима. Белая степь. Светит яркое солнце. Из райцентра в город идёт такси, за бортом тридцать пять градусов мороза. Возле аула Караегин, на трассе стоит аксакал, голосует. Такси останавливается. Аксакал спрашивает:

-  Ай шопр, Селиноград идёшь?
-  Еду. – Отвечает таксист.
-  Добизёшь?
-  Довезу, садись.

Аксакал садится. Едут. Уже подъезжая к городу, водитель спрашивает:

-  Тебе куда, отец?
-  Казахша мещеть знаешь?
-  Знаю.
-  Туда ходи, жаксы?

Водитель в ответ кивнул. Подъезжают к мечети, аксакал спрашивает:

-  Синок, сколько с мене?
-  Вот смотри, - отвечает водитель показывая на счётчик, - десять рублей.

-  Ой-бай-и! – Восклицает аксакал, недовольно цокает языком, достаёт беременный портмоне, вытаскивает пять рублей и подаёт водителю - выходит.
Водитель ловит аксакала за руку:

-  Погоди отец! Ты чего мне пять рублей суёшь? На счётчике десять…
-  Ой-бай, сволыщь! Акмак! Ти тоже ехаль, б…ят!

Сурков свалился со ствола и на четвереньках пополз содрогаясь от смеха, мяукая и хрюкая, упёрся головой в каток.
 
Кенжебулатов, прикрыв лицо руками, трясся одними плечами, а Вадим отложив письмо, удивлённо поглядывал на Сеньку – и откуда в нём столько небылиц? И ведь не повторился ни разу.
 А тот невозмутимо сидел на броне и чадил сигаретой.