Безбожно женское

Сборник «Книги дам»:
http://proza.ru/avtor/miage&book=46#46

                Безбожно женское

Обложка, текст, имена и времена. Путаешься, маешься, лезешь не в своё дело, берёшь с чужой полки книгу – еще и названия не прочитал – открываешь, она смотрит прямо в глаза и говорит:

«Пользуясь случаем, передаю тайный привет Антону Семёновичу Макаренко, советскому писателю и педагогу. В блюдечках-очках спасательных кругов. Брат-белогвардеец, приёмные дети, холод, голод, попытка застрелиться, всё плохо, всё плохо, ничего не получается, никто не слушается, ничего не выйдет. Ни из этих детей, ни из меня. Критики в пух раздербанивали все его книги. Коллеги в грош не ставили его методику. Умер скоропостижно, в вагоне электрички, 1 апреля 1939 года. Мёртвая голова ещё долго стучала о ледяное стекло в такт колёсам, стыкам, рельсам-рельсам, шпалам-шпалам. Книги – это переплетённые люди». [158]

Откуда книге знать, чем сейчас моя голова занята?

Кто переплетён? – смотрю обложку. Марина Степнова, «Безбожный переулок».

Безбожный! Я же на него из окна смотрю, и вижу дом, где Булат Шалвович подвёл черту времени жизни, поставив точку в пригородах Парижа. Безбожным переулок стали именовать в 1924 году, 100 лет назад. С 1992 снова Протопоповский, но для меня, как и для Марины, так и остался Безбожным.

«Всесоюзное общество слепых», ныне «Всероссийское», куда-то делось, а ведь на Безбожном было. Смотрю карту, «ВОЗ» в районе Лубянки. В "безбожном" здании на Протопоповском обозначен «Институт бизнеса и дизайна», а в двух шагах, на углу с Астраханским переулком, «Представительство Чечни».

Безбожно откочевало прошлое на территорию бизнеса и дизайна… и рекламы, от которой теперь в Большом Городе тошно.

Открыл книгу – череда открытий для лица к большому непричастного. И карта…

Дался мне этот «ВОЗ»! В том здании на Протоповском сейчас «Российский союз инвалидов». А где Чечня обозначила присутствие, там раньше глазная больница была. Ещё присутствует…
Главный герой книги – врач. Не оттуда ли ветер дует? Листаю… сквозняк на лестничной площадке… Борис Олегович… спотыкаюсь на имени медикам известном… может быть… нет, не вижу Безбожного-Протопоповского.

Придётся прочитать, определяясь со схемой города и книги.

   Безбожно женское

                История литературы – не просто предмет познания,
                но одновременно шанс дышать "большим временем",
                вместо того, чтобы задыхаться в малом.
                Сергей Аверинцев (10.12.1937 – 21.02.2004)

                Я страшно не люблю, когда писателей
                делят на мужчин и женщин,
                в 21-м веке это идиотское разделение,
                устаревшее.
                Яна Вагнер

«От Мали осталась только баклева.
Никто не знал, что это такое. Но вкусно.
Сто грецких орехов (дорого, конечно, но ничего не поделаешь – праздник) прокрутить через мясорубку. Железная, тяжеленная, на табуретке от нее предательская вмятина, ручка прокручивается с хищным хрустом, отдающим до самого плеча. Когда делаешь мясо на фарш, разбирать приходится минимум трижды. Жилы, намотавшиеся на пыточные ножи. Но орехи идут хорошо. Быстро».

Мали – это Алина. Тень её промелькнула в первой строке романа, но что за фигура?

И от чего имени ведётся повествование?

«Надо сразу признаться, что никакой южной крови и родни у меня нету. Я настолько русский, что это даже неприятно. Чистый спирт, ни на что совершенно не употребимый. Даже на дезинфекцию. Чтобы выпить или обработать рану, придется разбавить живой водой. Иначе сожжешь все к чертовой матери. В девяностошестипроцентной своей ипостаси спирт годен разве что для стерилизации. Неприятно осознавать себя стерильным. Неприятно осознавать себя вообще. Хоть капля другой крови придала бы моей жизни совсем другой смысл. Но – нет».

Читал, практически не осознавая происходящего. Не детектив, но загадка присутствует постоянно. А также медицина и кулинария. Готовилось медленно, возбуждая ожидания, обещая вкусное, предвещая сытость, повар расхаживал по кухне и говорил, говорил, говорил. На 380 страниц наговорил… наговорила Марина Львовна Степнова, урождённая Ровнер.

Структура текста на сотни страниц – шитьё. Книга кажется сшитой из больших кусков разной материи. Облачение в стиле конца прошлого века, начала текущего. Ностальгические фрагменты, петельки и пуговицы модерн, дизайн, особенности покроя, подчёркивание форм, спадающее и раскрытое.

Не в том дело, что писатель женщина, сама книга произвела на меня впечатление женщины – эмоциональной, непоследовательной, обитающей на территории между депрессией и восторженностью, уверенной в том, что мир таков, каким она его видит. И это при том, что в центре повествования исходно мальчик, затем превращение его в мужчину, врача. Настолько хорош оказался в итоге медик, что хочется записаться на приём. Но дорого. И вот этот чудо-врач в финале… впрочем, не стоит воспроизводить сюжет, он, в сущности, может быть любым. Любовь тому порука.

Женское или нет, с высотой литературы это не связано. Не качество, а стилистика, тональность. У Яны Вагнер, кстати говоря, в её «Кто не спрятался» нет выраженных признаков женского – детектив как детектив. У Агаты Кристи тоже не женское правит, а интрига, загадка, спектр характеров и ситуаций – театр детектива. У Степновой не детектив. А что? На обложке значится – роман.

Марина Львовна преподаёт литературное мастерство. Книга похожа на учебное пособие, демонстрацию того, как пишется роман. Можно не писать, но курс пройден.

Ещё не раскрыв книгу, понял, что прочитаю непременно. Первые несколько десятков страниц одолел, переставая понимать, зачем это делаю. Потом стало интересно, язык завораживал. Входя в последнюю треть осознал, что это поэма. Неожиданно. Сразу стало понятно, отчего местами такими короткими фразами ведётся изложение и время действия то и дело исчезает – появляется персонаж и сразу проясняется, как устроено его время, что будет, словно из будущего в настоящее течёт река смыслов.

Первый муж Степновой, Арсений Юрьевич Конецкий (1968 – 2016), был поэтом, не оттого ли сплетаются строки текста Марины в ритмическое полотно, из которого шьётся роман, перестающий быть прозой. Так ли, нет ли, понятно только, что Марина к поэзии неравнодушна. С Арсением же союз был краток.

Отчего решил, что роман замаскированная поэма, толком объяснить не могу. С поэзией союз мой непрочен, континент её в другом полушарии далеко за морем. С полушариями путаница, у каждого своё. Правое занято образами видимыми, левое всё в словах и смыслах.

Вот и фрагмент о Макаренко, первым возникший в наугад открытой книге: «…приёмные дети, холод, голод, попытка застрелиться, всё плохо, всё плохо, ничего не получается, никто не слушается, ничего не выйдет. Ни из этих детей, ни из меня. …в такт колёсам, стыкам, рельсам-рельсам, шпалам-шпалам. Книги – это переплетённые люди».

Попал в переплёт. Исследую ситуацию. В книге поэтические фрагменты даны сплошным текстом, переписываю колонкой, присматриваюсь к излучине рук.

   Спадающей туфельки спелый, фисташковый стук.
   Большими глазами раскосой,
   Роскошной косули
   Безумно глядишь.
   Это знойные ветры надули
   Соль мёртвого моря
   В излучины вскинутых рук.

Или так.

   Я на тебе не настаивал,
   Прекрасная божия тварь,
   Любил, как отвар настаивал,
   И пил по глоткам отвар.

   Оного времени — ночь коротать, наблюдая,
   Как превращаются в лица и заросли стены,
   Как подымают последнюю летнюю стаю
   Старые греки на поиски новой Елены.

   Это тёплое детство
   Мне на руку морду кладёт.
   Этот тёмный, упрямый волчонок —
   И есть моё детство.

   Я — страсти твоей самозванец.
   И взмах одичавших ресниц,
   И этот пугливый румянец
   Я выбрал из тысячи лиц. 

Паруса Мандельштама угадываются сразу, остальное кажется частями неизвестного мне целого.

А вот магнетические повторы, странным образом не надоедающие:

   И сирень зацветает.
   И сирень зацветает.
   И сирень зацветает на левой груди у неё.
   И ладонь, как судёнышко, тонет в крахмальных юбках.
   И сирень зацветает…
   И сирень зацветает на левой груди у неё.
   И сирень зацветает на левой груди у неё.
   И сирень зацветает.

Проводя расследование, допрашиваю Арсения Конецкого, с которым раньше никогда дела иметь не доводилось.

   …Мы сцеплены такою страшной силой,
   Что не разъять ни тел, ни голосов,
   И что нам сплетни вечности постылой,
   Когда закрыто время на засов?

   Когда, столетья обращая в пепел,
   Коротким жженьем вывернута ночь,
   И зерна отдаляются от плевел,
   И головокруженье рвётся прочь…

Да что там Арсений, для меня и Ходасевич где-то на краю поля зрения… зерно в поле… у Владислава Фелициановича:

   Проходит сеятель по ровным бороздам.
   Отец его и дед по тем же шли путям.
   Сверкает золотом в его руке зерно,
   Но в землю черную оно упасть должно.
   И там, где червь слепой прокладывает ход,
   Оно в заветный срок умрет и прорастет.
   Так и душа моя идет путем зерна:
   Сойдя во мрак, умрет — и оживет она.
   И ты, моя страна, и ты, ее народ,
   Умрешь и оживешь, пройдя сквозь этот год, —
   Затем, что мудрость нам единая дана:
   Всему живущему идти путем зерна.

В московской школе «Путём зерна» не раз приходилось бывать, с Ходасевича никаких ассоциаций не было. Имена и времена…

Что до магнетических повторов – без них и поэзии, и прозы не существует. Для меня – точно не существует. Поэтому, закрыв книгу не оставившую равнодушным, тянет наследить, повторить, придать форму пройденному. Не сомневаюсь, что «Безбожный переулок» у читателя может вызвать самую разную реакцию, от полного отрицания и раздражения, до восхищения. Рекомендовать не стану. У меня нашлись резонирующие темы, у других другое.

Сергей Аверинцев тоже не случайно присутствует эпиграфом – когда находит отклик прочитанное, дышу "большим временем", «вместо того, чтобы задыхаться в малом». Через малое моё "литературоведение" проступает большое время прожитой жизни. Не такое уж большое, но всё относительно. И ко всему случай имеет отношение. Вот и Аверинцев, на самом деле, обозначился в сочетании ничего не значимых действий. Случайно или нет, но возник, и очень хорошо.

Верну ли книгу на хозяйскую полку, не знаю. Дама любит вино и покуривает травку. Зачем ей книга? А мне пригодится.


                ПЕРЕУЛКИ КОНСПЕКТА

Без конспекта чтения картина не полная. С конспектом громоздко, посему исходно сохранил его в дневнике. Передумал. Извлекаю, присоединяю – союз текстов.

Хочется перечитать книгу, но не сразу. В каждой строке загадка и очевидность. Слово настоль часть происходящего, что даже прямая речь не выделяется должным образом. 

Безбожный для меня нить сшивающая темы и смыслы. Памятный дом на углу, и тот, другой, ближе к вокзалам, где часть жизни осталась, не отпускает. Личное путается с литературой. Слово позволяет сохранять присутствие там, где отсутствуешь. Инвестировать надо в воспоминания, – повторяю за Мариной.

Далее "> номера страницы".

> 206 …просыпалась, разбитая, заплаканная, с пульсирующей, какой-то даже многогранной от боли головой. 

> 234 …время от времени вспоминал, как вспоминают важное, очень важное, но единократное событие, которое с каждой секундой всё дальше и дальше уносит в прошлое. Первый поцелуй. Первая драка. Первая женщина, которая увидела меня самого. Вернула мне ощущение собственного тела. Никогда не вернётся. Но можно покатать хоть немного в памяти – словно стеклянный шарик в пальцах, ощущая праздничную гладкость, сияние. Праздник, который всегда с тобой. 

> 247 Стругацкие. Борис всё ещё жив. Что мы будем делать, когда и он тоже умрёт? Огарёв улыбнулся мокрыми глазами, примериваясь вон к тем пикам – славный заборчик, острый, чёрный отягощенному злом, мне не придётся лететь долго, и, если постараюсь наткнуться правильно, не придётся долго и умирать. 

Сказка началась. Или началась с самого начала. 

Текст – выигрыш в партии с ИИ.

> 249
   И сирень зацветает.
   И сирень зацветает.
   И сирень зацветает на левой груди у неё.
   И ладонь, как судёнышко, тонет в крахмальных юбках.

Следует эхо.

> 262
   И сирень зацветает…
   И сирень зацветает на левой груди у неё.
   И сирень зацветает на левой груди у неё.
   И сирень зацветает.

Повторы укачивают. Сирень цветёт и грудь… глубина крахмальных юбок.

> 254-255  Огарёв поднял голову от Ходасевича, сухого и прекрасного, как спирт. <…> не успел Огарёв зазубрить наизусть и трети изумительной "Тяжёлой лиры", как дверь распахнулась ещё раз, и толпой вынесло любителей поэзии.

Описание общежития литинститута на Добролюбова - унылая шестиэтажная громада, негромкая, но вполне адская вонь… и так далее.

Итак, будущий врач Огарёв в литературном общежитии. Между тем, действия нет…

> 257  Он поднялся, собираясь протолкаться к выходу, но одновременно с ним встал щуплый парень, чернявый, с нервными желваками а скулах и неотчётливо азиатским разрезом глаз. Может, несостоявшийся даун. Может, просто обладатель выразительного эпикантуса. СПАДАЮЩЕЙ ТУФЕЛЬКИ СПЕЛЫЙ, ФИСТАШКОВЫЙ СТУК, начал он. Все уважительно притихли. БОЛЬШИМИ ГЛАЗАМИ РАСКОСОЙ, РОСКОШНОЙ КОСУЛИ БЕЗУМНО ГЛЯДИШЬ. ЭТО ЗНОЙНЫЕ ВЕТРЫ НАДУЛИ СОЛЬ МЁРТВОГО МОРЯ В ИЗЛУЧИНЫ ВСКИНУТЫХ РУК. Огарёв снова сел и не выходил из общаги несколько дней. Да и никто, впрочем, не выходил. Обычное дело. Молодость. Доблесть. Вандея. Дон.

Что за "эпикантус"?

Эпикантус (эпикант, монгольская складка) – кожное образование полулунной формы, которое меняет разрез глазной щели. Данное состояние наиболее часто выявляется у жителей Центральной, Восточной и Северной Азии, в отдельных этнических группах его распространенность достигает 90%.
Вертикальная складка, расположенная между верхним и нижним веками, частично прикрывающая внутренний угол глазной щели.
…Третье веко может быть генетической особенностью.
…только специалист определит, что является нормой, а что нет.

> 259
  …произносили, закидывая головы, помогая себе и Богу руками, слова, единственно возможные на свете, составленные в единственно возможном, волшебном порядке, который словно придавал смысл всему, словно оправдал всё, включая смерть,  нищету, обман, тщету всего сущего, будущее бессмертие.
   Это было настоящее — это оно и было. Огарёв это понимал. Все это понимали.
   Я на тебе не настаивал, прекрасная божия тварь, любил, как отвар настаивал, и пил по глоткам отвар. Оного времени — ночь коротать, наблюдая, как превращаются в лица и заросли стены, как подымают последнюю летнюю стаю старые греки на поиски новой Елены. Это тёплое детство мне на руку морду кладёт. Этот тёмный, упрямый волчонок — и есть моё детство. Я — страсти твоей самозванец. И взмах одичавших ресниц, и этот пугливый румянец я выбрал из тысячи лиц. 

> 279 …перебрался к Мале, в Безбожный переулок, который оба отказывались называть Протопоповским. Ещё через сутки они уже были в купе – по дороге в Ленинград, который тоже невозможно было превратить в Петербург, как ни старайся следовать за чужой идиотской волей. 

> 285-286 …инвестировать надо в воспоминания. Единственная валюта, которая только растёт в цене. Давай закажем вот этих каракатиц, вот эти хрупкие сухари, которые,  встретившись с белым горьким вином, становятся воздухом, вздохом, хлебом.

> 287 … они объехали чуть не половину Европы – окольными, глухими, прекрасными тропами. Путешествовать с умом и впрямь оказалось не так дорого, как следовать толпой по воле туроператоров. Одиночкам в Европе вообще рай. 

> 291
    Я мечтал читать. 
    Просто читать?
    Да. Целыми днями. Всю жизнь. Хорошие книги. Сидеть у окна – и чтобы сад и солнце. И читать. 

> 293
Италия поразила его, конечно. <…> Он влюбился с первого взгляда. С первого вздоха даже. Куда там прочая Европа, весь остальной мир. Первой и единственной была создана Тоскана. 
    Огарёв с тайным стыдом был вынужден признаться себе, что недалеко ушёл от Марко Поло – всё-таки представление о том, что за границей всё не так, как у нас, весело в нём с самого начала детства, очень крепко,  тихо и незаметно питаясь всё нарастающей истерией последних лет. <…> Россия, традиционно то обожавшая Европу до уродливого виляния хвостом, то щетинившая на неё жёсткую, свалявшуюся холку, снова неотвратимо сползала в тёмный свой период. Водила тяжёлым лицом, прищуривалась. Искала врагов. 
<…>
История неслась сквозь Россию, сшибая всё на своём пути, срывая головы, стирая память, а в Европе — нет, даже не останавливалась. Просто обитала. Особенно в Италии. Зачем искать новое место для города, если здесь уже жили этруски? Зачем ломать дом, если ему всего тысяча лет? Итальянцы были выписаны в свой ландшафт, стали его сущностью, частью. Рим существовал сразу во всех проекциях, во всех одиннадцати пространствах и временах — и был при этом совершенно живой. 
   Огарёв тоже хотел бы так. Жить. Просто жить. Не думая ни о чём. 
   <…> держать слово — просто слово. Невидимое. Невесомое. Крепкое, как вино. Говорить каждый вечер с Богом. Один на один.  Неторопливо. Не жалуясь. Просто советуясь. На ты. 
    Нельзя было не пожалеть, что ты не часть этого мира, конечно. Нельзя. Нельзя было так далеко уходить отсюда. 
    Это всё потому, что у нас нет сыра…

> 305 Тень от деревянных ставней лежала на её плечах, как призрак прозрачной шали, укрывшей когда-то другие плечи, такие же красивые, может быть, но давным-давно истлевшие. 
    Я травою и облаком был. Человеческим сердцем я тоже когда-нибудь буду. 

> 321 Она же действительно не работала, Маля. И даже устроиться не пыталась.
   А он не понял. Снова ничего не понял, кретин. 

Третье, кажется, указание в пустоту будущего. Загадка. Читающему…

> 326 …3 июля 2012 года возле 14-этажного дома по адресу Протопоповский переулок, дом 10… труп молодой женщины 1987 года рождения, проживающей в том же доме в квартире на 9 этаже. 

Внебрачный союз поэзии и прозы. 
Следующая страница. Ещё ничего не прояснилось. Огарёв на грани самоубийства. 
«От Мали осталась только баклева». Духовка открыта.
Обе двери кафе открыты, за ними ступени на асфальт улицы Московская…

> 342 …всё сидели и сидели, каждый вечер, осенённые невидимыми летучими мышами, торопливо снующими в тёмном воздухе (заметишь, только если она на мгновение затмит звезду), и вино всё не кончалось, сливы и черешня всё так же лежали на глиняном блюде, и не кончалось самое главное – ощущение бесконечности, очень правдивое и простое. Как будто Бог создал не их самих, а всё вокруг. Только для того, чтобы они это запомнили, полюбили. Просто увидели. 

> 355  История не терпит сослагательного наклонения, как сказал горбоносый любитель русского слова. Сентиментальный лакомка. Неистовый выскочка, истовый монархист. 

> 359  Читала, грызла леденцы, опять читала, один раз расплакалась над «Обещанием на рассвете» Гари, долго шмыгала носом, никак не могла успокоиться, как маленькая. 

> 376 Пахло жизнью. Всё как ты мечтала, Маля. Всё как я мечтал.

   Июль. Италия. Ферма. Солнце. Толстой. Набоков. Бёлль. 

(Писателя, переводчика и сценариста Генриха Бёлля называли самым русским немецким автором, ведь не в одной другой стране, кроме Германии, его творчество не пользовалось такой популярностью, как в России. За политическую активность и искренность произведений его называли «совестью наций». Мужчина выступал за свободу духа везде, где она оказывалась под угрозой.)

Финал. 
> 380
    Хохлы переглянулись ещё раз. 
    Так ты русский, что ли? – спросил тот, что повыше, недоверчиво. 
    Огарёв посмотрел на городскую стену. Замок Орсини был на месте, но Маля исчезла. Побежала, наверное, с этим шалопаем – подглядывать за туристами. Давно пора  надрать ему уши, засранцу. А ей сказать, чтобы не возвращалась одна в темноте. Не давай другим мужчинам прикасаться к тебе. Не разговаривай с чужими. 
    Нет. Не русский, ответил он хохлам и только теперь вдруг понял – как совершенно, абсолютно бесплатно счастлив. 
    Уже нет. Теперь – просто человек. 

А за окном не дом 10, что ближе к Ботаническому саду, а тот, что на углу Безбожного и Астраханского…