Морошка Глава 40

            Когда чахлый газончик скорой помощи скрылся из виду, растворившись в ночи, то оба милиционера, не мешкая, тут же и приступили к своим непосредственным по службе обязанностям.

            - Вот что, мужики! – сказал, обратившись к ним, тот, кто был из них двух старший. – Вы давайте расходитесь-ка все по домам!  Сейчас мы и сами без вас здесь управимся, но всё равно всем вам спасибо! – подвёл он коротко итог. – Спасибо!

            - Да чё уж там, – кто-то ответил за благодарность из темноты.
И разбуженные полуночники послушно начали потихонечку разбредаться по своим домам.  Разбулгаченные шумной дракой они с неохотой возвращались туда, где уж навряд ли отыщешь утраченный сон, а сонливые жёны, ворчливо встречая сбежавших из постели заступников, крыли своих суженых неласковыми эпитетами, уступая им нагретое место на супружеском ложе.  И та из них, что закричала в окно караул, лёжа спиной к месту второй своей половины, не поднимая головы, спросила, зевая, у него, когда тот пристроился к ней рядышком под бочок.

            - Ну как там, отец, разобрались мужики?

            - Разобрались! – накрываясь одеялом, неохотно отозвался тот.

            - Ну и чё?

            - Да ничё!

            - Как так ничё? – развернулась к нему лицом его неравнодушная половинка. – Я чё ж это по-твоему, зря ли чё ли глотку то свою на весь посёлок драла?

            - А чё ты её драла то? – устроился поудобнее разбуженный женой супруг.

            - Курила, стоя у окна, вот и поперхнулась! – недовольно съязвила та некурящая. 

            - Успокойся, не зря! – сладко зевнул многодетный родитель.

            - Ну вот чё ты за человек, Илья? – включила пилораму родная супруга.– Вечно мне из тебя всё надо клещами вытаскивать, немтырь проклятый!  Чё там случилось то хоть, ты  скажи?

            - Да ничё такова! – ответил супруг. – Подрезал кто-то какого-то бедолагу!

            - Живой? – охнула испуганно женщина, ночная крикунья.

            - Был бы мёртвый, вот тогда бы случилось! – успокоил её муженёк.

            - Старый, молодой? – с облегчением, зевнув, продолжила баба дознание.

            - Да вроде как, молодой! – без зевка ответила квартирная тишина.

            - Из наших, из поселковых?

            - Похоже! – обронил мужик. – Чё у нас тут постороннему то ночью шастать?

            - Ты видел яхго?

            - Каво?

            - Подрезаннаво то?

            - Видел!

            - Не узнал?

            - Не-е! – признался лежебока. – Но мужики говорят, чё энто Семён какой-то!

            - Малохольный! – осерчала жена. – У нас по посёлку, хоть с фонарём днём ходи да ищи, Семёнов то всего один и отыщется!

            - И чё?

            - А ничё! – обрезала дремавшего засоню благоверная.

            - Ну не знаю я ево! – сдался на милость пилораме невыспавшийся работяга.

            - Не знаю!.. – с издёвкой передразнила его ненаглядная. – Семён – это ж морячок из местных, с соседней с нами улице!  Яшчё с хгод, як обженилси!  Не знает он!?

            - И то правда!  Подрезанный то был в полосатой рубахе! – подтвердил слова жены угрюмый сосед по дому и по кровати.

            - Ой, Господи!! – взвыла негромко мать и хозяйка в семье. – Ведь у няхго жёнка то беременна, отец, на сносях!  Вот-вот, ведь, должна опростаться девонька!  Горе-то какое! – жалеючи морячка, запричитала с придыханием простоволосая бабонька.

            - Да, спи ты, горе моё! – прикрикнул на заголосившую жену её муж. – Санитарная яхго в больницу увезла машина!  Чай, там яму уже поможут!  А моряка я энтова не знаю!  Мы с нём в разных цехах робим, мать, и на улице пересекаться не приходилось, ясно табе?

            - Ты у меня сроду ничахго не знашь!  Ясно! – съязвила женщина. – Пятый год уже, як в энтом посёлке жавём, а он всё гнёт свою тугомотину, знать, не знаю!

            - А мяне ни к чаму! – огрызнулся на упрёк полусонный заводской работник.

            - То-то и оно – ни к чаму!  Токмо и знашь, свои любимые чекушки кажный день за ужином опорожнять! – уколола под руку сгоряча разошедшаяся, семейная клушка.

            - Ты опять за своё?! – стиснул зубы любитель за уженом выпить с устатку. 

            - Чё опять то за своё? – не собиралась сдаваться брыкастая коза. – Уже и от соседев за тебя мне стыдно!

            - С чево энто вдруг? – засопел обиженно заводской работник.

            - Да с тохго, шта уже наш младшенький Лёньчик в магазине орёт, штаб я и яму, як и тябе, яхго отцу, купила цекуцецку!

            - Вот стервец! – усмехнулся довольный смышлёным сынишкой родитель.

            - Весь в тебя!

            - Да чё ты на ночь то завелась, пилорама? – урезонил бабу полуночник.

            - Да то и завелась! – не отступала доморощенный критик семейных устоев. – Уже у край, як мне надоели энти твои цекуцецки!

            Потеряв терпение, хозяин дома вылез из-под одеяла, встал с кровати в одном своём исподнем белье, подошёл с другой стороны супружеской койки и начал мирно разъяснять, перегнувшись вдвое, своей занудной пилорамщице, не повышая голоса, чтоб не разбудить
спящих своих детей.

            - Я на энти цекуцецки! – передразнил он ту, которой стыдно, видишь ли, за него. – В цеху своим трудом, посменно, як усе на заводе, горбатясь, зарабатываю!  И милостыню я здеся не хожу и по соседям не собираю!  И у детишков последний кусок изо рта не тащу!  Вот и запомни, дорогая жена! – на целый тон повысил вдруг голос семейный кормилец. – Мой дом – моя кобыла!  Хочу – пасу, хочу – еду!  А Лёньчик! – снизил он свои децибелы в голосе. – Энто всехго лишь малый ребетёнок, чё с нево взять то? 

            - Понять то я поняла! – откинула одеяло осерчавшая супруга. – Тольки хто ж енто у табе твоя кобыла такая, которую ты как хошь, так и имешь?  Уж не я ли? – приподнялась в постели, встав на колени возмущённая таким сравнением женщина с норовом, уперев себе в крутые бока заголённые полные руки.

            - Была бы кобылой, бегала бы под кнутом с хомутом на шее! – осадив назад, тихо и миролюбиво ощерился взбрыкнувший было супружник.

            Пожилая и неработающая женщина, хоть жена и мать, она боялась остаться одна со своим длинным хвостом на руках, рассорившись до развода с мужем.  И кто ж будет после этого её оголодавшую без отца ораву кормить, кому нужны то чужие дети, да и она сама?  Умом и сердцем она понимала это и знала, что в городе, как и по всей стране, мужиков то, первостепенный для баб дефицит, дербанят на разрыв оголодавшие в кроватях вдовые, да и молодые засидевшиеся в девках холостячки.  Так что не трудно будет ему, её мужику и отцу их пятерых детей, оказаться обласканным в чужой постели.

            - Вот погоди ужо! – пригрозила вторая осерчавшая половина. – Полезешь ко мне, я табе твой хлыстик живо обкорнаю!

            - Я и лезть к табе не буду, корнай, чей хошь!  Подвинься! – намылился прилечь уже её сосед по постели. – И без тебя в цеху так навихоришься, хоть тут же и вались у станка с ночевьём, до того сил никаких нету ти, шта даже жрать не охота!  Хлыстик она обкорнает!

            - Да тише ты, ребят разбудишь, Ерихон! – прошипела уже несколько игриво, не без намёка подобревшая заноза, не баба, а самовар по всем статьям.
- А Лёнька наш всё равно яшчё малец несмышлёный! – оставил за собой последнее
слово глава семейства.

            - То-то и оно, шта ребетёнок! – подлезла под бочок к мужику его благоверная.

            - А раз ребёнок, то сама должна понимать! – устыдил её критикуемый ею. – Який с няхго могёт быть спрос?  Он, ведь, чё крестьяне, то и обезьяне!

            - Так в ентом то вся и соль!

            - Яка там яще соль?

            - А така! – поучительно вставила жена. – Ежели дети повторяют за отцом, требуя у матери, купить и им злосчастную цекуцецку, то чё тохгды опосля энтого люди, нашенски то соседи о нас подумают?

            - И чё они могут подумать? – спокойно отреагировал поглотитель чекушек.

            - Шта их отец пьяница!

            - Ну, ладно, хватит! – дал понять, что устал от разговора работяга.
      
            – Тоже мяне тут прокурор нашёлси!  Спи давай, пьяница!

            - И прокурор! – загнула своё, вновь распаляясь, сварливая баба.

            - Спи, говорю! – не на шутку рассердился мужик. – А то, ить сама знашь!.. – смолк многозначительно хозяин в доме.

            На этом ночной диалог на одре семейных отношений и закончился.  Норов у своей терпеливой половины пилорама ведала не понаслышке.  Вот и притихла, развернувшись к нему снова спиной, и стала обиженно натягивать на себя одеяло, кутаясь в него с головой.  Характер то у её мужика был далеко не сахар: тихий, тихий, а выведешь его из себя, знай – фонарь тебе под глазом обеспечен.  Отвернулся и тот, кого назвали алкоголиком.  И ему тоже не хотелось с бабой скандалить, и он попытался было заснуть, но въедливую жёнку уже во всю разбирало внутренне негодование. 

            - Чё то уж больно часто! – как все женщины думала она, прикладывается к рюмахе её разлюбезный, а это обидно ей, и горько её материнскому сердцу. – На работе хвалят её мужика, и поощряют часто!  Премии там всякие выписывают! – про себя рассуждала под одеялом раздосадованная супруга. – Дома отец, как отец!  Не бушуянит зря и понапрасну!  И чахго яму окаянному спокойно не живётся? – возмущалась её душа. – С какохго ляду он у неё водочку свою зараза привечает? – засопела бабонька, провалившись в омут утренних сновидений.      

            Окаянный же, засыпая, подумал о том, что надо бы ему узнать на работе, кто же он такой то, энтот самый найденный мужиками подранок, Семён – морячок из соседней с его посёлком то улицы. 
            
            А подранка этого везли и везли осторожно, не раскачивая, а куда везли, он лежал и не понимал куда, да и было это для него не так уж важно.  Главное, что у него ещё совсем недавно расколотая на части, как глиняный горшок на черепки, отяжелевшая тыковка кем-то снова была заботливо склеена.  Боль в этой собранной в единое целое голове немножко, поутихнув, отступила, и лишь там, куда пришёлся удар, ещё тупо холодил, саднея, лёгкий морозец.  Сознание плыло, раскачивалось, закручиваясь в зыбкую спираль, будто рубашка при выжимке, всё туже затягивая в неразрывный узел раненые тело и мозг, выдавливая из
них обильный пот и разжиженную пелену неразборчивых мыслей.   

            - Ну-с!  Давайте ка сюда вашего героя! – донеслась до опухшего сознания раненого автора праздничного банкета в забегаловке, как из подземелья непонятная фраза.

            - Чё это за герой, и куда это его надо давать? – бултыхались в склеенном балдахине как ложечка в стакане с киселём тягучие мысли.

            Не знал он ещё совсем недавно счастливый папашка родитель, что это его везут на каталке и ни куда-нибудь везут, а по коридору той самой больницы в операционную, где и работала до родов его любимая на днях разрешившаяся сынишкой Капелька.  Не ведал он, подрезанный бедолага, что ему предстоит перенести сложнейший и многочасовой ремонт своего расстроенного механизма под названием бренное тело.  И уж тем более не знал он и того, что ремонтировать его будет тот, кого они с Капитолинкой к себе на свадьбу так и не дождались, а именно Гущин Юрий Петрович.  Но вдруг острая, как кинжальный укол, нестерпимая боль, не дав окончательно разрешить, то ли в голове, то ли, где-то там ещё в пространстве возникшие неясные вопросы, пронзила в хлам разобранные мощи.

            - Осторожно!  Осторожно перекладывайте его! – снова возник, как из склепа чей-то приглушённый голос, будто знакомого, но незнакомого мужчины.

            - М-м-м! – застонала флотская душа.

            - Кладите его на бок да поживее! – продолжал распоряжаться всё тот же голос. – И ко мне спиной!  Вот так! – удовлетворённо заключил он.
И сразу наступила вязкая и осязаемая глухота, в которую изредка гулким отзвуком прорывался, нарушая тишину, неразборчивый человеческий говор и вместе с ним слабый перезвон каких-то металлических предметов.  Это шла неторопливая, но поспешающая во благо дела подготовка к предстоящей операции, исход которой был крайне неясен даже и для самих врачей.  А не ясен он был потому, что никто из них не знал, как глубоко вошёл нож со спины в его правый бок, раненому пациенту.  Задел он или нет ему позвоночник и нарушил или нет другие его жизненно важные органы?  Не знали они и того, насколько в результате случившегося слаб или силён организм этого с виду крепкого телом мужчины? 

            Но надежда была на благоприятный исход операции и вера жила в операционной ожидании здорового будущего:

            - Доктор!  Всё готово! – прозвучала как выстрел дуплетом хлёсткая фраза.

            - Прекрасно! – бухнул басом одиночный ответ и добавил вдогонку. – Наркоз!

            Это было то последнее, что успело уловить из внешнего мира закрученное в тугую спираль расстроенное сознание лежащего на операционном столе изувеченного человека.  И приложенная к его лицу прохладная маска позвала разбитого гулёну куда-то в дальний поход по закоулкам разбуженной памяти.
            
            
            Незадолго, перед самой отправкой в детский дом собрались уличные кореша, те из них, что постарше, залезть в сад-огород к одному мужику.  Урал край суровый и мало там чего такого растёт, чтобы было чем полакомиться растущей поросли всласть, если учесть, что местные ягоды и грибы их собирателям не в диковинку.  В те годы на всём Урале ещё слаще морковки мало чего росло.  А у мужика, куда со всей их пролетарской храбростью нагло собралась проторить дорожку ушлая недоросль росла не северная дичка, яблочки то у которой были не крупней крыжовника, а какие-то совсем уже другого, незнакомого вида и с довольно-таки крупными плодами. 
            
            Но вот ведь беда!  Росли то они, эти заветные яблочки в окурат возле самого дома с южной его стороны, где были два кухонных окошка, да и сами деревья, что супротив окон росли были ограждены ещё и вторым низеньким, как тын заборчиком, не считая главного препятствия для достижения цели, по всему периметру огорода высокого, в два с лишним метра из неокромленного горбыля внахлёст сработанного с заострённым верхом крепкого, на совесть надёжного от малолетних вороваек забора.   

            Так что добыть запретные плоды у этого прижимистого садовода, понимали и сами бесстрашные экспроприаторы чужого добра, будет не так-то уж просто, да и сам владелец сада, поговаривали между собой в городе пацаны, со слов тех, кто уже попытался когда-то залезть и попробовать вожделенных фруктов, крут на расправу и глаз не спускает со своих по статусу несеверных саженцев. 

            Но уж так хотелось хорохорящейся проказе ещё разочек рискнуть, узнать какие же они на вкус эти самые яблоки.  Вот и решили они, эти лихие спартанцы местного разлива испытать на удачу себя и отведать, не спросясь у хозяина, его выращенный им результат.  Яблоки то эти ихний садовод, поговаривали горожане, на базаре в три дорога по осени за кило продавал, что не всяк сможет купит за назначенную им цену! 

            - И себе, наверно, старый сквалыга, ничего не оставляет? – злорадно рассуждали во дворе между собой подрастающие завистники чужому успеху.

            Откуда им было знать послевоенным огольцам, что мужик этот вовсе не старый, да и не сквалыга он, а фронтовик, имеющий награды, и у него большая семья и саженцы этих яблонек он привёз на Урал к себе домой из освобождённой уже от фашизма Европы после окончания войны, чтоб развести их в суровом для них климате на пробу.  Рискнул хозяин в сомнениях посадить у себя в огороде эти нежные саженцы, а они на удивление взяли, да и прижились.  Прижился и он, преодолев с годами последствия тяжёлых своих ранений, в частном секторе, под названием «Хохлы», с размахом разросшегося за войну городка,  как раз рядом с пристанью возле городского пруда, обосновавшись. 

            А там всё лето напролёт с утра и до вечера, пока Илья пророк в воду не помочился проводила, купаясь, вся местная недоросль.  И, когда мокрые, голодные устало плелись с пристани домой до синевы накупавшиеся оглоеды, краснобокие, с подростковый кулачок шарики, что виднелись повыше забора, манили часто к себе поджатые то за день животы, дескать, сорвите нас ребята, мы ждём вас, хотя им и не известно было спелые они уже или нет ещё, но манить то манили, приглашая, точно. 

            Вот и решили ребята, эти самые, отважившись, уличные брательники, что пора бы им нанести свой визит, к этому мужику, навестить, так сказать, этот фруктовый на севере оазис в таёжном краю и откушать, попробовав на зуб, запретных плодов.  А вдруг они и в самом деле яблочки то окажутся сладкими? 
            
            Увязались следом за взрослой братвой и два закадычных друга Сенька с Вовкой.  А  у Сеньки в тот момент образовался после долгого пребывания в прохладной воде во время купания здоровенный чирей на одном деликатном месте: на левой булке его ягодиц, вот и ковылял он, ранее по долгу из воды не вылезавший ныряльщик.  Уж вторую неделю чадо
это заметно припадало на левую ногу простудившийся кум водяного.

            - Рупь-пять, рупь-пятнадцать! – дразнили его улично-дворовые кореша.

            - Ты куда это со своим чиряком то собрался, лазутчик? – удивились они.

            - Я с вами! – безбоязненно прокашлял хромой гусак. 

            - А если хозяин проснётся? – щерились уличные приятели.

            - Ну и чё? – не сдавался хромая нога.

            - Мы-то все, Бог даст, убежим! – попытался урезонить Сёмку Родька Шестак. – Но ты то как убежишь, безнадежная кандыба?

            - И я убегу! – гнул своё Сёмка. 

            - Да ну!?. – оскаблились во весь рот ночные воровайки.

            - Останься, Сень! – попросил его, своего друга, Вовка, – ежели у нас получиться, то я тебе принесу этих чёртовых яблок!
Но дело то было вовсе не яблоках, а в самом факте участия.  Разве мог он, шустрый пострел, позволить себе остаться в стороне от такого знаменательного события?  Трусом и хлюпиком он себя никогда не считал, и поэтому все уговоры на хромого гуся действия так и не возымели.  Уступив его настойчивости, отважная когорта, из желающих проверить на вшивость себя и сад на доступность скоро тронулась в путь. 

            Шли ночные экспроприаторы по городу быстро, не скрываясь, иногда не на долго останавливаясь, чтобы дожидаться отстающего хромоножку.  Но у пристани осторожные налётчики свой ход сбавили, замолчав.  Посёлок Хохлы, погасив в домах огни, уже давно безмятежно спал, не ожидая задуманного посещения.  Фонари на столбах, как и везде, там так же давно все были разбиты.  Тьмой кромешной встретила дерзких грабителей улицы у городской запруды. 

            Жутковато идти на дело, струхнувшей немного шалой компашке, но сообща то уж, как известно, боязни той меньше.  Крадётся неслышно по-над прудом вдоль улицы милая огородная команда, сопит себе в нос опасливо, прикусив языки, ожидая подвоха.

            - Тише вы! – остудил порыв оглоедов Витька Кузьмин. – Не у себя в огороде!

            Возле намеченного дома затаившиеся решительно настроенные народовольцы всем кагалом присели и шёпотом принялись сообща обсуждать дальнейший план своих ночных действий.  Основной забор сада возвышался выше двух метров – никак не меньше.  Если в нём начать выламывать дыру, то хозяева проснуться от возникшего шума.  Делать подкоп – только зря время терять.  Хоть и светает в августе на Урале не так уж скоро, как в начале июня, но всё, же ночь в это время довольно короткая. 
            
            Оставалось одно.  Отыскать тут какую-нибудь доску или полено, чтобы приставить их к забору как трамплин, и потом уж с помощью этой затеи, оттолкнувшись с разбегу, да и сигануть вверх, ухватится руками за острый край забора, подтянуться и через кувырок, с наскока перекинув ноги, молча оказаться на месте, но и по улице шастать, шарашиться тут всем гуртом тоже небезопасно, понимала орда. 
            
            Здесь у всех во дворах собаки имеются.  Стоит только взлаять одной из них, как все остальные ей тут же громким хором отзовутся. Тогда пиши – всё пропало.

            - Слушай, Фома! – зашептал ему в ухо Родька Шестак. – А где у энтого мужика его лохматая здоровенная то сучка?

            - Сдохла! – прошипел в пустоту Фома. – То ли старая была, то ли уж отравили её!  А щенок ейный пока ещё мал!  В доме, видать, обитает.  Вырастет волкодав – тогда хрен тебе, а не яблочки будут!  Пошли ли чё ли! – сделал он знак, всем следовать за ним.

            - Куда? – оробела слегка воровская ватага.

            - Доску искать! – шикнул, сплюнув, организатор похода.

            И все расползлись вдоль по берегу пруда в поисках необходимого приспособления, а Сеньку с его чирием оставили караулить забор.  Безопасность такого мероприятия – это первое дело.  Никто из ребят, по сути ещё детей, не мечтал попасться под тяжёлый кулак  крутого хозяина, но и яблок им сорванцам, страсть как, хотелось.  Торговые предприятия победившей страны в то послевоенное время вначале пятого десятка двадцатого века пока не шибко то баловали вкусовым разнообразием уральский регион. 
            
            Выкинут на продажу в один прекрасный день на недельку полторы, создав очереди под конец сентября, то, что ещё сумели довезти, и на том, бывайте здоровы, обласканные вниманием обитатели таёжного Урала со своим желанием полакомится сладкими плодами с южных в стране благодатных земель.   Зато чеснока с луком было предостаточно у всех: ешь – не хочу, сохраняй свои зубы, чтобы было чем хрумкать морковку.

            Наконец то, все поисковики собрались в кучу, принеся с собой откуда-то метровую дряхлую мокрую доску.  И собаки при этом ничего не почуяли.

            - Где раздобыли то? – встретил приятелей охранник чужого забора.

            - Там уж нас нету! – хихикнул в ответ тихонько Фома, заводила этой вылазки.

            Приставили полусгнившую древесину, уперев его одним концом в землю, а другим в забор и начали сигать по одному, подзадоривая друг друга.
- Тише вы! – шипели снизу. – Громыхалы чёртовы!

            За забором пластуны, перебравшись в сад, залегли в картофельных грядках и тихо, как тати под прикрытием высокой ботвы, дожидаясь последнего, нюхали влажную землю, зорко высматривая, нет ли поблизости хозяина или кого-то другого стоящего в дозоре по охране родного владения.  А караульщика забора специально оставили с чирием на пару у того же забора одного.  Надеялись приятели, что без посторонней помощи он через ограду эту высоченную сам не прыгнет. 
            
            Но последний из пришлых лиходеев оказался уродцем настырным.  Надыбав возле забора случайно ржавый кусок проволоки, он, хромая егоза, сделал из неё крючок, потом зацепился им за край забора и не без труда, почти на одной ноге, но вскарабкался наверх и там застрял бедолага, барахтаясь и раздражая приятелей, что не в силах перекинуть свою, скованную неприличной болячкой то ли ногу саму, то ли то, что у него было ниже спины.  Чирей не позволял верхолазу делать резких движений, вот и пыхтел он, повиснув наверху остроконечного забора, не зная, как осилить это злосчастно возникшее препятствие.

            С трудом пополам, но таки, взял на абордаж упёртый пират это высокое древесное ограждение, проклиная себя, забор и всех вместе с ним взятых.  Вниз уже скакучему то в раскоряк кузнечику тихо спускаться уже не было сил, тогда он, отважный корсар, чтобы и не ободрать тощий живот, оттолкнулся руками от, заострённых досок высокой изгороди, и спрыгнул на землю, растопырив ноги, злобно чертыхаясь.

            - Ой! – громко дёрнулся от резкой боли прыгун. – Ой! – повторил он, но уже тише, получив радушно увесистую вслед затрещину от Шестака.

            - Разбудишь, гадёныш, всю хохловскую округу! 

            - Нафик мы его взяли! – пожалел кто-то в ночи.

            - Это всё Фома! – поддержали упрёк остальные. – Пожалел дурака на нашу голову!

            - Заткнитесь! – обрубил один из зачинщиков похода возникшую смуту. – А те, кто недоволен чем-то могут возвращаться обратно домой! – пригрозил Шестак.

            – Остальные же тихо пошли за мной, но чтобы ни звуку!

            И все, включая и утлого кандыбу, начали, крадучись, осторожное передвижение по чужому саду-огороду, стараясь не мять картофельную ботву, чтобы громким шелестом её не выдать себя.  Возле второго заборчика снова присели на корточки и огляделись.  Но всё было тихо вокруг, и в доме тоже никакой возни не слышно.  Значит, пора им сухопутным разбойникам, уже брать на абордаж увешанные плодами заморские яблони.