Воробьёныш

Лето. Июнь. Жарища несусветная. Солнце очумело– так и норовит залезть во все углы своими сорока градусами. А там пыль да шерсть Пусина– зараза такая, обрадовалась лучам и сразу танцевать  надумала. Тряпкой бы её мокрой, да Лень-матушка белы рученьки мои повязала, на ушко нашёптывая:" Оно те нать? К вечеру тоже самое будет. "
А Пуся, он же Буся, он же рыжее мурло, породы знаменитой, сибирских кровей– котофей красивый, но себе на уме и трус, каких поискать, знай себе по ковру катается, клочьями пуха пол устилает.
Окна на распашку, балконная дверь и рамы туда же. Первый этаж, сирень цветет, аромат на всю квартиру, аж в глазах темно.
Сижу на диване в зале в чём мать родила, воздушные ванны принимаю. Вкушая кофий, листаю свежую прессу. Ну как листаю, тычусь в телефон почем зря–пока все мессенджеры обнулишь, поседеешь. А ведь ещё и в запрещёнку заглянуть надо!
Вдруг слышу в зарослях жасмина воробьи заверещали, то ли дерутся, то ли любятся, непонятно, но как-то слишком  громко и  с излишним надрывом.
На балконе тоже возня, звуки странные, а я между прочим дома одна одинёшенька.
Пуся, не будь дураком, смотался по- быстрому под диван от греха подальше.
В моей  башке пунктиром :"Может мне тоже туда?" Но гордое достоинство русской женщины возобладало– с конями и избами справлялись–и я высунулась, как была, с телефоном наперевес.
Ну а что? Он тяжёлый, зарядишь по фейсу,  мало не покажется.
Картина маслом– крошечный воробьёныш встопорщеный, клюв жёлтый, хвост набок, взгляд обалдевший– залетел через распахнутые рамы, а обратно никак.
Папка с мамкой на кусте сидят, вопят, как резанные, подсказывают, видать как лучше, а их чадо неразумное знай в глухое стекло ломится, пищит и головой дорогу пробивает.
Стою на пороге балкона, судорожно соображая, как бы воробьёныша поймать и выпустить пока он сотрясение мозгов себе не заработал, и вдруг понимаю, что я голая! А напротив нашего дома, надо сказать, близенько так, другой дом, повыше. Взгляд поднимаю– вот те нате хрен в томате– на балконе четвёртого этажа мужик курит. Ну, это он до моего шедеврального появления курил, если честно. Подумаешь, какие мы нежные! Да, не шешнадцать давно, но чтоб сигарету ронять вместе с челюстью....
Я, устыдившись содеянного, давай обратно в комнату ломится, а там...
Тигр! Уссурийский!  Рычит, распушился, когтищи выпустил, хвостом себя по бокам охаживает, на охоту собрался!
Да чтоб тебя! Это ж Пуся на тропу войны вышел, взыграла наконец кровь предков.
И единственная преграда на пути к желанной добыче и теплой тушке воробьёныша, как не прискорбно, моя голая попа, а она мне самой дорога между прочим. Да, не пэрсик, чего уж там, но и не курага пока.
Дилемма, короче, образовалась: уйду– сожрет мой котяра воробьишку, не уйду– мужика кондратий хватит, он так шею вытянул, того гляди навернётся с балкона.
Я, не будь дурой, опускаюсь на карачки, чтоб не видно с улицы было, начинаю отползать и теснить  задом рыжего пройдоху.
Пуся, уяснив, что я не на его стороне, начинает низким горловым мявом возмущаться, обвиняя меня в вероломстве, и готовиться к смертельному прыжку.
Счет пошёл на секунды!
И вдруг на балкон влетает заполошно орущий папаша (почему-то я была уверена, что именно папаша, так он воинственно верещал) желторотого дитяти и практически на пальцах, в два счета показывает своему ребенку куда и как надо вылететь. Аллилуйя! Мир, покой, тишина.
Поднимаюсь с карачек, облегчённо вздыхая, и вижу, о боже,  уже двух! мужиков, ржущих аки жеребцы, на балконе напротив...
Ну и пусть! Зато все живы здоровы.
Правда Пуся целый день потом со мной не разговаривал...