Он ведь обещал

  – Что такое обещание? – спрашивал наивный детский голосок.
  – Хм... Это когда люди о чем-то договариваются. Наверное, так, – отвечал ему такой же детский, но все же более зрелый голос.
  – А о чем люди могут договариваться?
  – Да о чем угодно. Например, встретиться в парке. Ну или один может пообещать другому привезти подарок.
  – Я еще никому ничего никогда не обещала... Странно это.
  – Это потому, что все это время ты была одна. Хм... А хочешь, чтобы я дал тебе какое-то обещание?
  Ее глаза, и без того большие, в удивлении расширились еще сильнее.
  – Правда?
  – Да. Обещаю тебе, что обязательно тебя заберу отсюда.
  Она видела эту широкую улыбку, и видеть ее было достаточно, чтобы поверить.
  Он был ее тюремщиком, совсем еще юный пацан, стажер, сын такого же тюремщика, как и он, а она – его подопечной, рабыней, совсем девочкой, еще младше, чем он.
  И, хоть он и был ее тюремщиком, эта наивная душа ему верила, каждому его слову верила.
  Они общались практически каждый день, с утра до вечера, скрашивая одиночество друг друга. Тюремщиком ведь тоже непросто быть, как и безвольным рабом. По сути, свободы у них тоже было совсем немного.
  Но как же эти железные прутья мешали. Рабыня просила убрать их, но тюремщик говорил, что нельзя, таковы правила. Без них их обоих накажут.
  По его словам, девочка была слишком юной, чтобы работать, но вскоре, когда она немножко подрастет, ее отправят на шахты или наложницей в какое-нибудь ближайшее государство, и они больше никогда не увидятся. Он говорил это с грустной улыбкой, но после уже более весело добавлял, что это вряд ли случится. Он ведь заберет ее отсюда. Он ей обещал. И девочке от этих слов тоже становилось весело и тепло.
  Она родилась прямо здесь, в этих стенах, от другой рабыни, прямо как он, от жены тюремщика. Они оба не видели белого света, ярких цветов и зеленой травы. Им обоим хотелось все это увидеть. Им обоим хотелось сбежать. И они сбегут. Он ведь обещал ей.
  Иногда приходилось притворяться, что они друг друга не знают, пока мимо проходил другой тюремщик, а затем, когда опасность минует, они тихо смеялись и продолжали безудержно болтать о чем угодно. О том что происходит там, наверху, какие цвета можно там встретить, кроме серых и черных, какие животные бывают на свете, куда они отправятся, когда будут свободны. От этих разговоров становилось так легко на душе у них обоих. Казалось они уже там, уже свободны и счастливы друг с другом.
  Юный тюремщик часто подкармливал свою подопечную, делясь с ней частью своей провизии. Все-таки рабов кормили очень плохо. Девочка была худощавой, даже несмотря на то что мальчик отдавал ей целую половину своей еды.
  Она была такая чистая, такая невинная. Разве этот хрупкий цветок заслуживал такой участи? Нет. Он обязательно ее заберет. Он же обещал. Там, на свободе, ее лепестки станут ярче и сильнее, этот бутон распустится и будет цвести красивее всех других цветов. Да. Так и будет.
  Время шло. Девочка подрастала и постепенно становилась девушкой. Ее шелковые каштановые волосы доросли до лопаток, лицо становилось все красивее и женственнее, а яркие рубиновые глаза приковывали взгляды и других тюремщиков. Она расцветала, несмотря на неволю, и выглядела счастливой, ведь он обещал ей.
  Ее тюремщик и сам преобразился: стал довольно высокого роста юношей, и свои также слегка отросшие черные как смоль волосы начал собирать в хвост. Но взгляд его золотых глаз не был счастливым, как у нее. Он становился все более и более грустным.
  Он говорил с ней все меньше и меньше. В основном говорила она, пытаясь его развеселить. Спрашивать, в чем дело, было бесполезно, он отнекивался.
  А однажды... Он исчез. Бесследно. Будто его вовсе не было. Она ждала его весь день, но его все так же не было. А на следующее утро пришли они...
  Он ей обещал, что заберет ее отсюда. Он ведь обещал. Обещал ей. И ее действительно забрали. Но не он. Кто были эти люди? 
  Она им не доверяла. Ей было страшно. Но воли у раба было немного, тем более, у хрупкой девушки. Он учил ее, что сопротивляться бесполезно,что если схватят, лучше вести себя послушно, чтобы не отхватить удар плеткой. Она хотела кричать и биться до последнего, но не стала. Он ведь ее так учил.
  Ее забрали наверх. Там она впервые увидела небо. Такое яркое, голубое, всеобъемлещее. Но видела она его недолго. Очень скоро оно скрылось за огромными стенами, не такими старыми и страшными, как там, под землей. Незнакомые стены выглядели богато и статно, так ослепительно ярко, и в то же время заставляли ощущать себя среди них крайне некомфортно. Она еще не подозревала, что ей придется провести в этих стенах весь остаток жизни, зачахнуть здесь и больше никогда не увидеть голубое небо. Больше никогда не увидеть его широкую улыбку.
  Боль. Больно. С ней делали в этом месте, что хотели. Утром и днем она работала служанкой, мыла полы, помогала другим служанкам готовить еду. А ночью было просто невыносимо. Ночью она становилась наложницей.
  Она не могла смотреть на себя в зеркало. Особенно после первого рабочего дня. Хозяин был жесток, ему было все равно, что он доставлял ей боль, было все равно, что она мало ела, что она уставала. За то, что она плохо работала, ее наказывали. Иногда наказывали потехи ради, когда становилось скучно.
  Ею пользовались, и даже не только хозяин, но и его охрана. А охраны было много, и эти шелковые каштановые волосы и рубиновые глаза сразу же всем приглянулись.
  Их было много, а она одна. И работы тоже было много. Тело адски болело каждый день. Хотелось кричать, но попросту не было сил. Кажется, даже там, под землей, жизнь была куда лучше.
  Это было настоящей пыткой. Но хуже всего то, что она больше его не видела.
  Но он ведь обещал ей... Обещал. Почему? Почему он ее предал? Он ведь ей обещал... Неужели для него все это вовсе ничего не значило? Их обещание было всего лишь пустыми словами для него?
  Он ведь обещал ей... Обещал...
  Первое время она ждала его. Она верила до последнего, что он заберет ее, что он помнит про свое обещание.
  Но дни шли. А за ними недели, месяцы, годы. Его не было. И не будет.
  «Ненавижу» – это все, о чем она думала, когда вспоминала его широкую улыбку, а еще его обещание. Не было ничего хуже, чем кормить пустыми обещаниями, а затем вот так бросить ее, сделать вид, что ее попросту не существовало, как и их связи.
  Прекрасный цветок завял. Наверное, стоило бы сравнить его с розой. Потому что после того, как все лепестки опали, остались одни лишь острые шипы.