Дом на краю города

У края обрыва. Воспоминание о сестрах и волшебном саде

Десять лет назад я сделал этот снимок — тёплый и неприхотливый пейзаж моей малой родины. Я тогда ходил за козьим молоком и куриными яйцами к нашим знакомым, двум сёстрам. Пожилые женщины, которым едва перевалило за шестьдесят — простите меня это милое, старорежимное слово «старушки», — вели своё нехитрое, но обширное хозяйство.

Они были маленькие, худощавые, с кожей, иссушённой и позолоченной постоянным солнцем. А владели они целым миром — большим фруктовым садом. Там росли яблони, груши, сливы и черешни; смородина, крыжовник и душистая малина. Чего только не было в этом прекрасном, почти волшебном саду, возделанном заботливыми руками трудолюбивых хозяек.

Их усадьба, доставшаяся по наследству от отца, а тому — от деда, представляла собой нечто грандиозное. Особенно на фоне соседних домишек и безвкусных новоделов — особняков за трёхметровыми заборами, выстроенных разбогатевшими в лихие девяностые нуворишами. Это был старый, крепкий дом очень состоятельного когда-то человека, их деда — то ли купца, то ли промышленника, разорённого в смутные времена. Дом, лишь слегка переделанный, гордо возвышался на краю обрыва в одном из самых живописных уголков тогдашней городской окраины.

Теперь это уже не окраина, а желанный, тихий район. Здесь сравнительно чисто, не так едок смог, а главное — здесь осталась природа, которую почти не тронула беспощадная поступь индустриализации, пожирающая всё живое. Варварский прогресс урбанизма будто замер на краю того самого обрыва. Внизу, в долине, тихо текла холодная речка, подпитываемая множеством родников — отголосков древнего ледника. А с противоположного берега открывался вид на леса и поля, от которого захватывало дух.

Но главным чудом того места были, конечно, они — мои добрые хозяйки. С ними дружила моя покойная матушка, и мы всегда были у них желанными гостями. Каждый визит становился для меня праздником души. Их искреннее радушие и простое гостеприимство окутывало такой неподдельной теплотой, что я потом ещё долго чувствовал послевкусие этой целительной человечности.

Их улыбки, добрый, ясный взгляд, румянец на щеках. Парное молоко от утренней дойки — от доброй, спокойной коровы, которая время от времени подавала из хлева приветственное мычание. Пока мы беззаботно беседовали за круглым столом с весёлым самоваром, одна из сестёр сбегала в огород, нарвала мелиссы и душистых трав, и чай в фарфоровом чайнике начинал томиться ароматом лета. Мы пили его горячим, с мёдом со своей пасеки — ну как было не попробовать этот чудесный, солнечный мёд, над созданием которого трудился дружный гулкий рой!

Бурёнка с телёнком, несколько коз, куры, утки… Как до всего у них доходили руки, откуда брались силы — уму непостижимо. Но справлялись. Справлялись эти неленивые женщины с ясным взглядом и неиссякаемой щедростью сердца.

Почему-то я вспомнил о них сегодня. Остро, до боли. Как же иногда не хватает этого мира — цельного, тихого, настоящего. Мира у края обрыва, где время текло так же неторопливо, как та холодная речка внизу, а богатство измерялось не высотой забора, а глубиной корней и широтой души.