Прибытие в этот мир в 1954

07.07.1987
      


                Прибытие в этот мир в 1954


    Я появился на свет вопреки обстоятельствам, которые исключали саму возможность моего рождения. Мой отец был признан неспособным к зачатию. Причиной стало тяжёлое ранение нижнего отдела позвоночника, полученное им во время Второй мировой войны. Нервные волокна, отвечающие за детородную функцию, были разрушены. Врачи, многократно обследовав его, пришли к окончательному и единогласному выводу: восстановление невозможно.

И всё же произошло нечто, что не укладывается в рамки объяснимого. Часть утраченных функций вернулась. Половая функция восстановилась, тогда как другая — мочеотделительная — осталась нарушенной навсегда. Отец до конца жизни зависел от медицинских приспособлений. Диаметр нерва, отвечающего за эту систему, — всего около двух миллиметров. Каким образом часть его структуры смогла ожить — остаётся загадкой.

На этом фоне моё рождение выглядит не следствием, а событием.

Я пришёл в этот мир не как пустота, ожидающая наполнения, а как присутствие, уже осознающее себя. Моё первое переживание не было связано с телом — я воспринимал себя как нечто бестелесное, как точку наблюдения, как свидетельство самого факта существования.

В начале был хаос — не враждебный, но чуждый. Материальный мир не имел границ и форм, он не складывался в предметы, не поддавался различению. Это была среда, в которую я был помещён, но к которой не принадлежал.

Затем пришла память.

Она не соответствовала возрасту тела. Лёжа в детской кроватке родильного дома, я вспоминал своё пребывание до рождения — состояние, лишённое грубости формы, более цельное и естественное. Моё появление на свет было резким переходом. Я закричал — не столько от боли, сколько от утраты: там было гармоничнее, чем здесь.

Я помню, как меня выносили из роддома, лица людей, их присутствие. Помню прикосновения — особенно пеленание, вызывавшее внутреннее сопротивление, как будто меня лишали свободы, которой я недавно обладал. Помню вкус материнского молока и сам акт кормления как нечто одновременно естественное и странное.

Первый предмет, закрепившийся в памяти, был прост — пластмассовый красно-жёлтый петушок. Я тянулся к нему не из интереса, а словно проверяя границы нового мира через форму и вкус.

Моё младенчество не было пустым. Оно было наполнено безмолвным размышлением.
Почему я здесь?
Откуда я пришёл?
И как долго мне предстоит оставаться?

Я знал, что это — временно. Знал так же ясно, как когда-то знал, что временно нахожусь в другом состоянии — до рождения. Эти два мира не противоречили друг другу; они сменяли друг друга.

Я понимал происходящее, но не обладал инструментом выражения. Речь отсутствовала, и это создавало ощущение изоляции. Люди вокруг казались чужими формами жизни. Только позже среди них начала выделяться одна — мать. Её присутствие постепенно обрело узнаваемость. Я также помню другую женщину, кормившую меня грудью, — ещё одно доказательство того, что мир не был однозначен.

Некоторое время после рождения во мне сохранялось знание о предыдущем воплощении. Но оно исчезло быстро — словно не выдержало давления новой реальности. Возможно, потому что не имело здесь применения.

Самым тяжёлым было не тело и не отсутствие речи. Самым тяжёлым было время.

Оно не текло — оно стояло. Каждое мгновение растягивалось, превращаясь в неподвижность. Существование становилось вязким, почти невыносимым. Привыкание к этому миру сопровождалось внутренним напряжением, которое нельзя было ни выразить, ни ослабить.

Это продолжалось до тех пор, пока во мне не появилась возможность движения. Примерно к шести месяцам я начал ползать. И вместе с этим мир впервые начал меняться — не снаружи, а изнутри моего восприятия.

Движение стало первой свободой.