Глава 4

Сна не было. Нина опять села на кровать, сжала руками голову и посмотрела в окно. Полная луна с оспинками на лице низко висела над окном. Тучи исчезли, и по всему тёмному небу замерцали звёзды.

Мысли-мысли-мысли… Она хорошо знала беспощадную ценность мысли, которая была радостной и порой нелестной.

В середине августа она вернулась из города. Первая попытка поступления в институт провалилась: экзамен завалила, недобрав двух баллов. Мать искренне переживала, а отец радовался: вот и хорошо, поступит в другой раз, а пока пусть потрудится на колхозной ниве — для практики.

И устроил её счетоводом в бригаду. Месяц спустя перевели в контору сельсовета секретарём-машинисткой и одновременно оператором связи. Урюпинка была центральной усадьбой, и все нити полевых станов и бригад тянулись к ней, к центральному руководству.

Работа не пыльная, но тяжёлая в смысле оперативности и внимательности. Здесь память была напряжена до крайности: сортируй почту на имя сельсовета, по кабинетам, печатай приказы, постановления, объявления, соединяй с бригадами полевых станов по радио, с отделениями — и так с утра до позднего вечера.

И Нина тянула этот воз. Как в той песне: тут за день так накувыркаешься, что ни один конспект не лезет в голову. А хотелось другого — настоящей работы: в поле, с землёй, с травами и уборкой зерновых, а может, даже на ферме, со скотом. Тяжело, правда, но зато видимое тобой дело! А здесь?.. Но пока ничего этого не предвиделось, и она, скрепя сердце, работала.

Вечерами была на посиделках или в сельском клубе, но и там не находила удовлетворения. Все девчонки по парам незаметно исчезали, и она уходила домой. Мишки не было. Всех мальчишек призывного возраста по повесткам увезли в районный военкомат. Ему служить, а ей что делать? Экзамен завалила, работа неинтересная, замуж рано — скука несусветная! Может, податься в город? В областной центр… А что там? Какая работа? Нет, это не дело.

Вот и сегодня, потолкавшись в клубе среди пар, вернулась домой. Села на подоконник у раскрытого окна, с грустью посмотрела в тихую ночь, глубоко вдыхая запахи увядающей осени.

Где-то далеко у реки поднимался сизый малярийный туман, слышался трескучий говор трактора, какие-то голоса и далёкий смех. Она перекинула взгляд на землю, завораживаясь тенями веток в замысловатых узорах.

Нина повернула голову и сквозь ветви опавшей сирени увидела яркую медную луну в ореоле мерцающих звёзд. Конец сентября, но как тепло и тихо, и только в комнате где-то надрывался сверчок, а на стене громко тикали ходики. Нина улыбнулась своим мыслям. Шевельнулась штора от колыхнувшегося ветра, потянувшего за собой запах реки, свежей рыбы и леса.

Она откинулась головой к проёму окна, и на её лицо упал свет луны, ярко высвечивая густые брови, чистый лоб и яркие сочные губы. Тёмно-русая коса красиво покоилась на груди, высоко вздымаясь в ровном дыхании. Её мысли красивой птицей скользили над лунной землёй, паря в девичьих грёзах и сладких мечтах, которые порой волновали её до отчаянной стыдливости…

Где-то лопнула сухая ветка, и Нина, вздрогнув, посмотрела сквозь голые ветки сирени. Улица, седая от луны, была пустынной.

Нина опять вздохнула и подумала о Мишке. После выпускного они виделись ещё несколько раз — по-соседски, перебрасывались словами через забор. Вечерами в клубе даже целовались, а последний раз — у реки, в кустах.

Мишка завалил её на траву, целуя, задрал подол юбки и торопливо шарил рукой, как хозяин на собственном огороде…

Нина от неожиданности растерялась, задыхаясь в его поцелуе. Но когда он коснулся голой рукой её заповедного места, она вскрикнула и с силой оттолкнула Мишку, а следом влепила ему пощёчину.

Вскочила, одёргивая юбку, и с обидой разрыдалась, мысленно повторяя: «Зачем, зачем он так — по-скотски, словно вывернул душу, как грязное бельё, наизнанку… А где же та прелесть, от которой женщины теряют рассудок, та сладкая песня стонов?..»

Тема интимных отношений на селе была знакома ещё с детства, и не только у парней: девчонки в юном возрасте уже познавали мелодию постельных вздохов на родительской практике. И это не считалось постыдным, всё было приемлемо, потому как это и есть жизнь. А что здесь?.. Какая-то скотская потребность.

Нину не особенно тянуло к природному зову, она была ещё на перепутье: с одной стороны — сказочный принц из детской сказки, с другой — Мишка…

Мишка подошёл сзади к плачущей Нине, слегка положил ей руки на плечи и с нежной лаской произнёс:

— Нина, я же люблю тебя.

Она сквозь слёзы отозвалась:

— Любишь, а что творишь…

— Прости. Я думал, так лучше. Мне служить, ты бы родила…

Она сквозь слёзы посмотрела на Мишку, ещё всхлипывая, ответила:

— Ну зачем? Зачем же так?!

— А как? Все так делают. Я же жениться на тебе хочу.

— Не говори ничего, — всхлипывая, сказала Нина. — Пошли домой.

С тех пор они не виделись. И теперь, вспоминая о нём, с досадой подумала: «И зачем оттолкнула Мишку? Ну захотел он, ну и что? Ведь правда, все так делают. А ты разве сама в мыслях не хотела… Подумаешь, в кустах. Всё равно это будет, и скорее всего с ним, и скорее всего в кустах — не дома же…»

Нина зажмурилась, вспоминая его торопливые руки, улыбнулась и открыла глаза. Перед ней висела огромная луна, которая уже успела зацепиться за провода. Она опустила взгляд и тут же увидела Мишку.

Он стоял у забора и смотрел на неё. Луна чётко освещала его высокую фигуру, и длинная тень упала через дорогу.

— Ой, Миша! — воскликнула Нина и спрыгнула с подоконника в сад.

— Здравствуй! — сказала она. — А я только что думала о тебе. Ты уезжаешь?..

— Да, — ответил Мишка.

— Когда? — спросила Нина, подойдя вплотную к забору.

— Завтра в десять, от конторы. Придёшь?..

— Спрашиваешь, обязательно приду!

— Может, погуляем? — спросил Мишка.

Она понимала, для чего он её приглашал, — только сама сейчас об этом думала. Можно пойти и отчаянно любить его до первой зари, до чистой росы, но что-то удерживало, и она ответила:

— Поздно уже…

— Мы недолго, до околицы и назад.

— Не надо, Миша. Тебе служить, мне учиться.

— Боишься?

— Нет, не боюсь, но не хочу вот так, по-воровски. Вернёшься — тогда.

— Не обманешь?

— Возьмёшь какую — оставляешь…

— Знаешь, Нин, — у Мишки надломился голос, — мне отчего-то грустно с тобой расставаться, просто вот так…

— Служи. Я дождусь тебя, честно! — И Нина протянула к нему руки, положила на плечи, тихо произнесла: — Я дождусь, чистой…

Мишка поднял голову и порывисто, через забор, прижал к себе Нину, жадно впился в её рот. Она замерла, непроизвольно закрыла глаза, ощущая жадный и болезненный поцелуй. Не отстранилась, позволяя ему насладиться прощальным поцелуем. И только когда Мишка разжал объятия, Нина быстро отстранилась, чувствуя боль в груди от кольев штакетника, остро пронизывающую тело.

— Не уходи.

— Хорошенького понемножку, — пятясь от забора, произнесла Нина.

— Погоди, скажу что-то… — Мишка попытался перепрыгнуть через забор.

— Даже не думай. Обижусь, слышишь?

Мишка так и замер с занесённой ногой, а Нина, пятясь-пятясь, ловко взобралась на подоконник и мгновенно оказалась в комнате.

— Нина! — позвал Мишка.

— Нет-нет, Миша! До завтра. — И она быстро закрыла окно, опустила штору, погасила свет.

Сердце учащённо билось. Она разделась и юркнула под одеяло, а следом шальная мысль — опять? А лучше б за околицу…