Глава 12

Нине от этих воспоминаний стало душно. Она сбросила одеяло, снова посмотрела в окно: луна исчезла, и только звёзды тускло мерцали в ночи.

Нина села, опустив ноги, распустила косу и снова легла. Мысли не давали покоя, как стремительный ручей, прогоняя сон. А ведь завтра занятия, зачёты и прочие волнения, и надо спать, а сон не шёл, и события почти тридцатилетней жизни, как листки календаря, вставали перед глазами.

К сегодняшнему дню Нина давно выросла из бригадиров в заведующую фермой — девчонка от земли, ещё не закончившая высшего образования, сумела поднять своё производство на требовательный уровень. Всё у неё кипело, двигалось, она горела энергией и увлекала женщин своей фермы, как одержимая болела за дело. Механизировала дойку, заготовку и раздачу кормов, добивалась посевов многолетних трав и кукурузы — просила, требовала, ругалась на собраниях, доказывала до хрипоты. Где было непробиваемо трудно, подключала женский коллектив: писали письма в райком и райисполком, и там улыбались её настойчивости — женщины и вороны нападают стаей! Ай да девка, ёрш! Соглашались: выгодно селу, району, области. Она выигрывала и шла дальше. Так и жила на три стороны — работа, муж, учёба.

…Однажды утром Нина торопливо собиралась на работу, Миша подкатил на коляске.

— Присядь, — попросил он.

Нина опустилась на стул, посмотрела ему в глаза: они были мутными, словно подбиты туманом. Он взял её руку в свою, долго смотрел — нет, не в глаза, а куда-то в бровь, что ли… Нина невольно подумала: смотрит, будто прощается… А он спокойно сказал:

— Ты прости меня, я совсем извёл тебя, похудела…

— Это работа, Миша. Вот освобожусь малость, в отпуск поедем, на море. Говорят, там тепло, мы же с тобой молодые!

— Хорошая ты, сильная! — будто не слыша Нину, сказал Миша. — Дай бог тебе здоровья вытянуть всё это…

— О чём ты опять говоришь? Миша!

— Знаешь, карьера карьерой, но и о себе подумай, о дочери…

— Миша!..

— Перестань восклицать. Посиди тихо, посмотрю на тебя. — Он так долго смотрел на неё, что Нина невольно шевельнулась, боясь опоздать на работу. Миша улыбнулся, отпустил её руку, проговорил: — Ладно, иди уж, к своим лобастым-рогастым, а то опоздаешь.

Нина поднялась неуверенно, беспокойно. Миша снова улыбнулся.

— Беги, — сказал и приветливо взмахнул рукой. Нина у двери обернулась, Миша в улыбке кивнул головой, повторил: — Беги.

И она вышла.

До самого обеда Нину не покидала тревога, порой попусту суетилась, делала много лишнего, а днём, в обеденный перерыв, прибежала домой. Торопливо вошла и увидела спящего Мишу в коляске — от сердца сразу отлегло. Она на цыпочках прошла на кухню, осторожно гремела посудой, накрывая на стол. Управившись, позвала:

— Миша, хватит спать, пора обедать!

Он не отозвался, не выкатился, как прежде. Она подождала, нарезая хлеб, опять позвала:

— Вставай! Я, наверно, не успею, так ты покорми Сашу, когда придёт! Слышишь?

И опять тишина. Нина торопливо прошла в комнату, на ходу вытирая руки о фартук, повторила:

— Соня-засоня, что ночью делать будешь?

Миша не ответил, спал, откинув голову набок, лицо было умиротворённым, как после уставшего тяжёлого дня, чистым. Она подошла к нему, тронула за плечо.

— Миша… — позвала и осеклась: голова от прикосновения склонилась на грудь.

— Миша, ты чего?.. — с тревогой произнесла Нина и дотронулась до его щеки — она была холодной, как лёд. И этот лёд в ужасе пронзил сердце, она закричала:

— Миша!!!