Бывшее отражение

У Алика, если прямо в зрачки смотреть, в радужке туманным паром свистела сталь.  Настоящая, кастрюльная, трехслойная, непробиваемая, как в ПТСе пишут: «серый металлик». Однако  глаза его были на виде сбоку довольно выпуклы,  от напоказ скрываемого неявного семитства. Если в профиль глаза нырнуть, там таилась такая нежная синь, что сразу хотелось  сидеть на дне четыре часа с маской и ластами, выискивая возмущенных крабов, водоросли и морских коньков. Щекотать пальцы бирюзовой ласковой одурью и чувствовать ладошками прохладную гладь. Дурные девки существа, честное слово. Ой, не буду говорить за всех. Дурное существо – это я, извините. Были же, например, Мария Кюри или Софи Жермен, плевать они хотели на морских коньков и  крабиков, а тем более на водоросли, им лишь формулы подавай. Недостижимый идеал жизни!
«Не удивляйтесь моей восхищенной физиономии, у меня она всегда, если Вы рядом.  Просто есть люди, с которыми даже словом перекинуться – удовольствие, подольше поговорить – удача, а дружеское общение - счастье. Они такие, специальные люди. Не знаю, умные что ли…  Я думаю, что Вы из тех самых людей. С ними даже молчать приятно, хоть молчание в отношениях меня настораживает сразу. А если что-то еще больше дружбы вдруг приключается, то это и выше счастья. Не все выдерживают. Как это называется? Нирвана? Эйфория? Улёт?»
Это я писала Алику письма. Оправдаться перед собой хотелось, почему это меня так плющит.
Разумеется, никто этих писем не получал. Они сами собой разрывались и летели в мусорку. Мелкими-мелкими частичками, мохнатыми и пыльными, словно ветошь. 
Старые улицы любимого города моего выглядят не так, как раньше, звуки и цвета не те, но в голове моей по-прежнему бьется заветное, нереальное, несбыточное. И другие миры, иные пространства блестят отражениями в глянцевых плоскостях новых некрасивых строений. Чтобы получить волшебный ключик и увидеть явь, нужно просто оглянуться, то ли вдумчиво, то ли весело, то ли небрежно, то ли тщательно…. Я оборачиваюсь.
Герой мой теперь человек публичный, поэтому будем считать, будто все события выдуманы, нарисованы старыми красками в призрачном зеркале ушедших поземок. Но все, что я чувствовала -  это правда!
А чувствовала и придумывала я почти все.
«От людей на деревне не спрячешься». Студенты - лемуры глазастые.
Утаить ничего невозможно. Да и зачем таить? Разве я за хвост кого щипаю или за уши кусаю? Разве что-то по-звериному? Все на виду, все по-человечески. Февраль, прошлый век, вечер, я на остановке.
Вокруг нарисованный лес. Звери мохнатые принюхиваются за акварельными соснами. Я стою, не шевелясь. Снег сугробом скопился на моей шапке, губы вытянулись в размышлениях, я  собираюсь залезть на несуществующее дерево, спрятаться от выдуманного волка.
Но волк подходит и даже не рычит. Волк трогает меня за рукав куртки.
-Ты чего не едешь? – А это не волк! Это красотка - Наташка Брискина в дорогущей шубе. - Девятый вообще пустой прошел!
Губы не слушаются, пальцы в варежках сжались в ладони. Отвечаю хрипло и недружелюбно, словно настоящему волку.
-Я пятидесятый жду. А ты что в лесу одна бродишь?
-А я электротехника хочу поймать, вроде он на кафедре. 
И вновь пусто и дико вокруг. Уже март, вороны каркают, и кружится снег. Снег в начале марта? Я, верно, на Севере. Прошло сто лет, волк родил десять новых поколений, кого-то из его детей в младенчестве приручили местные жители. Вон, проехала нарта, каюр ловко подбадривает собачек-волчков, поет веселую песенку, радостный такой. Спрыгивает и бежит ко мне, упарился, расстегнул камлейку, снял малахай.
А это не каюр. Это снова Наташка.
-Ты?  - удивляется, глазами водит. – Я лабу сдала! Полтора часа мучал меня, гад! А ты что здесь до сих пор делаешь?
-Пятидесятый жду.
-Неужели так и не было? – Наташка прищуривается подозрительно и становится совсем-совсем каюром. Недобрые, но и не дикие серебристые волчата вьюжными змейками прыгают возле ее сапожек. Я отпихиваю их вельветовой коленкой. Они утихают и ложатся возле ног.
 -Пятидесятого еще не было. Только сорок один. Вон, сорок второй. Восемь осталось.
-Ну, ты дура! –  в голосе почти пробилось восхищение. – Алика ждешь? Сходить, сказать? У тебя губы синие.
-Что тебе мои губы, целоваться не будем. Я пятидесятый жду. Мне на Каланчевку. Запрягай своих собак снова и поезжай в стойбище. Прощай, красивая, но наивная чукотская девчонка!
Они меня боялись. Шутка ли, психи без смирительных! Отстала, как миленькая.
И я вновь на опушке леса кругом, звери, вьюга, мороз... И кажется где-то там, вдали огоньком мелькнуло знакомое что-то и сердце дернулось вправо и влево, и лицо мое стало простым и радостным, от зеркальной улыбки.
Смотрю сейчас видеосюжет. Алик обьясняет, почему все так сложилось на Украине. Он говорит умные вещи, для меня это всегда было важно, чтобы человек чепуху не нес. Но я замечаю и другое:  лицо, и осанка, и руки все не так, как я помню, не такое! Глаза нелюбопытные уже опытные и грустные. Мне иногда даже неудобно вглядываться в его лицо, отыскивая прежние черты. Время изменило линии, но манера речи, слегка сдерживаемое ехидство, и мягкость выговора, небрежность повествования, в неожиданную минуту взрывающаяся чеканной фразой, они, да, те же. И это для меня тоже важно. Хоть садись и вновь пиши ему письмо сентиментальное. Вы скажете,  меня так его грядущее президентство разволновало, потому что тетки все меркантильные до жути. Ничего подобного. Никто его сейчас не выберет в президенты, потому что понятно, кого выберут.  Хотя, разве плохо, если у президента глаза умные?
Когда мы только пришли учиться, он, как бывший Ленинский стипендиат и лучший студент факультета, передавал первокурсникам  золотой ключ от знаний (фанера, желтая краска, алая ленточка, хранился в профкоме). Сам Алик всегда был солнечный блондин со стружками-кудряшками, все малявки запищали, будто в театре Карабаса: «Это же Буратино! Настоящий Буратино!».
-Носом не вышел только! – констатировал наш староста Виталька. И все начали фыркать и хмыкать.
Потом напоминания об Алике были скорее подначками. Говорили так:
-Смотри, вот, задачка. Наши отличники не смогли решить.  Говорят, надо способ искать какой-то, просто так долго будешь возиться. Знаешь способ?
-Ничего себе задачка! Кто же тебе такую дал? Добрый у вас препод. Оставляй, но, не знаю, осилю ли.
-Слабаки вы все. Придется к Алику идти. Алик решит.
-Алик?
-Зарецкий Алик,  аспирант, белобрысый такой, не помнишь? Со Светкиной сестрой в одной группе учился.
- И что, он решит? Он же не по интегралам аспирант, а совсем по другой науке. Будет он вам решать, как же!
-Будет, он добрый. Решит, он умный. Давай сюда задачку. Слабаки вы все перед нашим Аликом.
-Оставь. Я еще подумаю. Давай до завтра?  Задачка интересная вообще-то.
Когда мы на третьем курсе были, Алик  в параллельной группе вел семинары. Наука его была самая главная в учебном деле, и с подачи притязательного профессора называлась в нашей среде «Азбукой». Уважительно так, но не без подколки. Говорили, например: «такой-то в Азбуке рубит не по-детски», или так: «Из-за Азбуки в прошлом году пол курса выгнали». Мучили нас азбукой нещадно, помимо семинаров и лекций были еще чуть ли не каждый день обязательные дополнительные занятия, в издевку над беззащитными студентами  называемые факультативами.
Кличка у Алика была средней обидности - звали его за глаза Лампочкой.  Злыдни говорили: «Алик все время лыбится, как дурачок», но на то они и злыдни. Отличная была улыбка у Алика.  Если он сейчас так улыбнется, за него все, не думая, проголосуют.
А познакомились мы по-детсадовски.  Был вьюжный февральский вечер и факультатив по  азбуке. У нас вел занятия Михаил Романович, немного грустный, уже в пиджаке и с обручальным кольцом. Солидный дяденька, лет двадцати семи. Это сейчас мне смешно, а тогда это был реально дяденька! Он говорил нам, что хоть «на последнем издыхании еще комсомолец, все наши хитрости наизусть знает».
И, вот, посреди занятий приходит очень симпатичная Наташка Брискина из тринадцатой группы. И начинает мне из двери мигать и рукой водить по горлу. Я по-тихому  выхожу.
-Реши задачку, - говорит - мы где-то напутали, группе крышка, Алик обещал расстрелять каждого второго.
Беру ее смятый тетрадный листок с началом решения, задачка забавная, но так ничего не получится, основную систему надо сочувственно к схеме выбирать, а не как пожелают Аликовы ослята. Решаю быстро, я и сейчас умная, а тогда была умнее в сто сорок пять раз. Или в двести!
-Ни ляля себе, - неженственно свистит и даже выражается Наташка. – А у нас не смог никто, потому что Лампочка их сам сочиняет такие зло… злогорючие! Стой тут, никуда не уходи, сейчас еще Витькину принесу.
Я стою. Подпираю стенку, мне никогда не жалко задачку решить. И интересно, какая там еще у Алика задачка, скучно с нашим Романычем, по учебнику жевать резину, хоть он и в очочках, как у Добролюбова, и знает про Азимова и законы роботехники...
Наташка исчезает, за углом слышны какие-то споры, почему-то визг, смех, потом все стихает. Я стою. У меня высокие принципы, чуткое сердце и бесконечное терпение. Я почти идеальна, я даже могу бросить курить и перестану писать неприличные частушки, но тогда со мной станет невозможно общаться от неотвратимой  дремучей положительности.
Вокруг появляются пейзажи незнакомой планеты. Стальные пчелы с космическим гудением несут радиоактивный мед в шарнирных лапах, вываливаются в окно-иллюминатор нового корпуса в конце коридора и вновь влетают с противоположного торца. Я отвешиваю каждой пчеле пинок. Они пытаются укусить меня за ногу, но не достают, потому что я - человек-царь природы. Цепочка пчел становится непрерывной, превращается в замысловатую конструкцию, где-то изгибается, на тросах подвешивается к потолку, скользит по стене и непостижимым образом крутится вокруг своих осей. След от меда выстраивается, как и положено, по квадратной параболе. Я восхищаюсь, что все стало логичным и правильным.  Но тут из-за угла показывается еще один царь природы, и я предпочитаю затаиться. Пчелы в панике сворачивают конструкцию и исчезают, растворившись.
Бесшумной походкой ко мне идет Алик. Он улыбается, а я нет. Я не двигаюсь. Он становится напротив, тоже к стенке спиной, перестает улыбаться, сильно сутулится, кладет руки в карманы, нижнюю губу закусывает, брови хмурит, и ступни ног ставит в балетно-выворотную позицию. Да он же меня зеркалит! Дразнится. Он высоченный и лоб у него круче и умнее, поэтому выходит карикатура, а не похожесть. Но при этом на мне голубая футболка с синими зайцами, а у него голубая рубашка на пуговицах, потому что он все ж преподаватель. Но карман на рубашке синий! А вихры у нас одинаковые.
-В точки играешь? – спрашивает, уже улыбаясь, расплетает с трудом ноги и становится собой.
-Приходилось.
А в точки все тогда играли. Поветрие такое было. В «быков и коров» уже не играли, в них в прошлом семестре все играли, а в "телепорты" в позапрошлом. А в точки как раз в этом начали.
-Хорошо играешь?
-Так себе.
-Позволю себе усомниться, ибо наслышан и  догадлив. Кто задачку с возможными перемещениями решил?
-Лагранж Жозеф Луисыч ее решил. Меньше слушайте девчачьи рассказки.
-У меня есть улики. «Не отпирайтесь, я прочел!» Вот листок! Решение умное, будешь упорствовать?
-Не буду. Простите гения.
-Адекватно отомщу. Давай так.  Сплетням не верим, спрашиваем непосредственно друг у друга. Работать не мешаем. Годится?
-Более чем.
-Хорошо решаешь, значит, хорошо играешь. Я, правда, лучше решаю, и лучше играю, но какие твои годы по сравнению с моими сединами! Я – Алик Зарецкий. Известен?
-Александр Евгеньевич, кажется?
-О! Славы не скроешь. Так тоже отзываюсь. Пошли.
-У меня факультатив.
-Смотрите, у нее факультатив! Стоит в коридоре, решает чужие задачки, занимается ерундой! А мне играть не с кем, это нормально? Я Романычу сейчас скажу, чтоб отпустил. Возьми сумку. Что стоишь?  Иди! Или… или больше ничего не дам тебе  решать из своих гениальных ребусов!
-Умеете уговаривать...
И он привел меня к себе на занятия. Вся тринадцатая группа восприняла мое явление равнодушно, потому что тоскливо увязла в очередной злотрескучей задачке. У доски маялся Витька Зубкин и даже мел уже грыз.
-Александр Евгеньевич, можно я на месте решу, а? - взмолился Зубкин.
-Решай, Витька, всех сегодня отпущу, если решишь!
-Ах, - сказал Витька, - сидеть нам тут до полуночи.
-Тань, реши им задачку! – попросил Алик.
Откуда он мое имя узнал, не могу сказать. Впрочем, действительно, славы не скроешь. Но он все знал. Абсолютно. Он даже про ДНК все знал. Или там про санскрит. А что касалось математики и всякой физики-химии,  сомнений не было: Алик мог все решить и все придумать. Не знаю, что он делал в нашем глупом заведении. К нему из Межгалактической Академии Наук должны были инопланетяне прилетать консультироваться.
А в задачке я запуталась! Взгляд Алика мальчишеский безалаберный вдруг повзрослел в секунду и полоснул стальным холодком осознания высокого дела, которым он занимается с нами дураками. Я тогда еще не начала сходить с ума. Мы еще вчера с Ксюшей, когда Зарецкий мимо прошел,  смеялись, что он такой златовласый и кудрявенький, как Керубино, и девчонки  подбежали, подслушали  и давай пищать, что его в прошлом семестре какая-то фифа с экономики кинула, он аж заболел от этого, неделю в институт не ходил! Вот какие были у них чувства романтические!
Но тут он медленно повернулся ко мне с преподавательского места, вытянул в мою сторону длиннющие ноги, поставил долгий указательный палец прямо параллельно носу, упер его себе в лоб, и смотрит серьезно так, но при этом на стуле раскачивается, словно школьник. И улыбается уже не абсолютно, как всем, а значительно, до мурашек, с превосходством.
Верхняя пуговица у Алика на воротнике расстегнута, и я совсем запуталась, где в уравненииях силы, а где перемещения, потому что сталь в  его глазах и шея в вырезе рубашки волейбольная, и ключица еще краем видна, чтобы меня отвлекать, редкой ладности! И наступило что-то предгрозовое в аудитории. Все почувствовали, как стремительно падает в атмосфере давление, даже вредный Витька жалобно со второй парты шепчет: ты матрицу-то обращай, обращай.
Грозы не случилось, она бы меня убила такая гроза. Спасибо Витьке,  вывел из минутной слабости. Я задачку решила! Надо было просто на Алика перестать смотреть. Сразу все иксы нашлись, и сошлись проверки.
-Восторг, победный салют! А то я чуть не задрожал, – говорит Алик мне через свою удивительную улыбку, все с доски молниеносно стирает и рисует еще одну, похожую задачку, но вновь с подвохом в виде странного шарнира, где не надо.
Какие Алик придумывает задачки, соблазнительные. Задачки- розочки на мороженом за девятнадцать копеек. Пожалуй, это скорее я буду дрожать от его фантазий.
-Кто решит, тот бежит тут же, к маме домой или к подружке в общагу! – говорит он группе. Вытягивает стул с первого ряда, ставит к своему столу. – Садись, играть будем! – приглашает меня.
Витька оказался пророком: сидеть нам тут до полуночи.
Группа давно ушла. Даже Люська Сорокина ушла, хоть ничего и не решила. Мы Люське втроем обьясняли с Витькой и Аликом, хотели даже уже к Романычу идти за помощью. Все  тщетно. Витька ее повел утешать, хоть она и не особо расстроилась. Через часик и вечерники незаметно перестали шуметь в коридоре.
А мы в азарте играли. Уже на середине тетрадки!
И тут Алик взглянул на часы.
-Лагранж, а ты где живешь? – спросил он вдруг.
-Там… Это… На дальнем востоке.
-На Камчатке что ли?
-Не, на дальнем востоке Москвы.
-А переход закрывается в час ночи. Бежим?
-Придется.
И мы побежали. И успели на переход. А в метро мы продолжали играть. И он проводил меня, потому что думать умел обо всем. Но обратно ему пришлось ловить бомбилу.
-Еще одна партия, Александр Евгеньевич, и вы останетесь на неделю голодным! На частнике ехать, это ж капитализм какой-то!
-У меня есть бабушка! Очень заботливая. Щучьи котлетки, печенье с маком, курочка жареная. Форшмак. Рыбий жир со специальной греночкой по утрам. Скоро превращусь в шар.
-Это еще не скоро!
-Буду стараться. Где твое окно?  Ты включи свет, и я уйду к капиталисту.
Когда я включила свет, силуэт Алика растаял в февральской метели. А я все рассматривала тетрадку с точками, и восхищалась, как ловко он меня подловил и обыграл. Подловил не только в игре, нет, я еще думала про его руки, ровно возводящие мелом на доске гениальные схемы, и про то, как в метро в него впечаталась случайно, когда поезд резко затормозил, а он меня очень тренированно, но бережно поймал. И о шее, и о ключицах тоже думала, думала так, что уши краснели, принципы у меня высокие, но фантазия многоваттная, если я даже задачку могу, как Алик, сочинить,  то вообразить с нечеловеческим реализмом всем доступную ерунду меня и вовсе не затрудняет.
С тех пор мы играли. Часто. И болтали. Тоже часто. Хотя свободного времени у нас было немного. А наш препод Михаил Романович сказал: не ходи ко мне на факультатив, ходи к Зарецкому, он говорит, ты ему помогаешь…
Вся группа лемуров моих в один голос хмыкнула. Но простили ребята эту маленькую измену, ибо уважали чувства.
И я поняла, что в жизни Алик занял определенное место. Сначала ощутимое. Потом большое. Потом все.
Но в его жизни я никакого места не занимала. То ли эта фифа  с экономического факультета так сильно повредила в нем веру в хорошее, то ли моей красы неброской не хватало, то ли у него тоже водились принципы. Хотя, конечно фифа...
Когда понимаешь, что ничего не светит немного грустновато. Правда, само по себе большое чувство – тоже счастье. Не всем, говорят, дано. Поэтому я была счастлива, реально счастлива!
И очередные наивные детские признания летели  в урну, рассыпавшись на сотню мелких клочков.
Девчонки раньше меня узнали о том, что я так влипла. Они сочувствовали мне.
-Вот, угораздило, тебя, бедолагу, - говорила Люська, - Алик такая зануда, меня на второй минуте общения с ним в сон выносит. Вообще не понимаю, что он говорит, сплю стоя и все. Щипаю себя за руку, головой трясу, все одно – засыпаю.
-Да, не повезло, - вторила Наташка Брискина, поджимая губы. – У него папашка – профессор, а мамаша – врач. Куда тебе с твоими предками с вагоноремонтного!
-У него джинсы фирма! И дача в Кратове! – итожила Анька. – Сонька Шульц с экономического рассказывала, у него даже трусы итальянские с Эйфелевой башней. Ты хоть платье надень то голубое, может, подумает, будто не самострок, а фирменное!
-Карту купите. – Огрызалась я. – Посмотрите, где Эйфель свою башню строил!
-Умничаешь? – обижались  девчонки. Но все равно жалели меня. Вообще-то психов в родной стране моей любят. Меня всегда любили. Или боялись, не знаю.
Два раза подряд так получилось, что окончания наших занятий совпали. Мы вышли из нового корпуса вместе, заболтались и дошли до метро, а потом еще доехали до Новокузнецкой и распрощались там.
На третий день занятия не совпали. А на четвертый он мне сказал:
-Я вчера выхожу, а тебя нет. А я уже и привык к хорошему!
-Так у нас вчера не было дополнительных просто.
-Неужто я так никчемен, что меня и подождать нельзя?
-Два часа?
-Старый я стал. Девушки меня не любят уже…
-Вам двадцать пять, кажется? Преклонный возраст. Что же, старость надо уважать. Не печальтесь, я подожду. Но умоляю, обещайте не красть гусей по дороге!
Он серьезно обещал, и  в этот день мы вновь шли домой вдвоем, и болтали. О чем мы тогда болтали, с ума сигануть!
 -Какие там обезьяны! На самом деле сначала были насекомые: блохи разные, вши и кузнечики! И больше никого не было.
-Чудный мир, я практически уже чешусь.
-Погодите чесаться. Вы еще не знаете всей правды. Итак, насекомые решили создать себе высокобелковую пищу, с хорошей, разнообразной генетической информацией.
-И создали сначала амебу, но ее было невкусно есть.
-И в качестве собеседника она была катастрофически непригодна. Посему постепенно создали человека.
-Но человек их тут же начал уничтожать.
-Так им это для риска и приключений прекрасно, особенно молодым особям, должны же они как-то развлекаться! Тем более, что многомерная матрица сознания каждого насекомого хранится в специальных ячейках безвоздушного пространства над землей. Таким образом, для насекомых смерти нет.
-То есть, кого убили, того заново сделают? Можно блохам позавидовать. А комары? Комары так же?
-Да! А иногда, чтобы не было вырождения, они случайным образом одну-две матрицы сознания обращают и перемножают с другой. Получаются уже не прежние блохи, а имеется определенная изменчивость!
-Ты не Жозеф Лагранж, ты прямо Кир Булычев! Занятный бред!
-Звучит не особо приятно.
-Напротив, я с восторгом... Не обижайся.
-На этот раз поверю. Так вот, постепенно насекомые стали понимать, что человек несовершенен.
-В гастрономическом смысле?
-Ну, да. На форшмак не похож, на булочки с маком тоже, и тогда они решили применить мутации обусловленные радиацией. Для этого им пришлось через своих агентов дать в руки человека ядерную энергию…
-О! Несчастный, весь закусанный специальными блохами Энрико Ферми…
 Почему я эту чушь помню?  И сугробы помню, что выстроились вдоль всей Лесной улицы, отсвечивая мягким, сказочным, мартовским, как сиреневые заячьи уши на моей любимой футболке.
Нельзя сказать, что я была неинтересная девушка в смысле породного экстерьера, который так важен друзьям нашим при выборе подружки. Игоряшка потом со мной гулял, умница, милый симпатичный мальчик. В кино ходили и даже в Переделкино ездили целоваться. Что стал бы он со мной гулять, если б я была крокодилом?
И еще Юрик был такой с Шестого проспекта. О! Про Юрика расскажу отдельно.  Он вечно меня звал, то в кино, то в театр, то просто в парк. А Юрик был очень крут: упакован во все заграничное, носил с собой двухкассетник, работал на вентиляторном за большие деньги, и учился на заочном. Но не лежала у меня душа к Юрику. Потом девчонки знакомые говорили, что самой большой глупостью в моей жизни было ему отказывать. Представьте себе, Юрик вдруг взял и через три года  уехал в Америку, да как поступил там в универ, и как стал профессором, а теперь мне в «одноклассники» пишет из города Принстона, штат Нью-Джерси! А я думаю, какое счастье, что не повелась тогда на Юриковые билетики в Ленком и нарциссы желтые, а то жила б сейчас в противоположной стране и дружила с какой-нибудь Псакой, ой мамочки, ужас!
Ах, да, мне еще пятикурсник Лавочкин всегда подмигивал, и одногруппник Виталька улыбался каждый раз очень торжественно. Впрочем, по-честному, все равно из-за большого ума при дележке мне не досталось неземной красоты, но я по этому поводу никогда не унывала.
Думаю, причина того, что Алик не велся ни на что, кроме дружеской болтовни, была не в нем и не во мне, просто такая судьба, что поделать. Опять же этику-педагогику и прочие очень мне понятные вещи нельзя было со счета сбрасывать.
Пришел однажды Алик к нам на семинар, поманил препода в коридор. Коридоры в новом корпусе гулкие, все слышно.
-Миш, дай мне студентку на конференцию?  Мне надо с докладом помочь.
-У тебя своих что ли нету?
Молчание. То ли гримасу состроил, то ли жест какой выдал, не знаю.
-Кого тебе?
Опять молчание. Как Романыч догадался, кого Алику надо было? Хотя тот еще фрукт был Романыч наш, и глаза у него иногда тоже пронзительными становились, может они там на кафедре специальное что-то для этого злоупотребляли.
Зашел в аудиторию. Пальцем меня поманил. Иди, говорит, с вещами.
Вышла. Сердце колотится, как всегда, когда Алика вижу. Тогда оно у меня колотилось, даже если в толчее институтской перемены мелькнет белокурая голова на уровне в метр девяносто. Любая голова. Хоть памятника во дворе, когда иней выпадет или снег. Такая гадость эта любовь, пощады не знает, но садистский юмор приветствует.
-Я тебя вздумал осчастливить глобально.
-А я выдержу?
-Счастье знаний дается тяжело, но уверяю, оно того стоит!
И пошли. Через весь корпус, через еще два перехода, то ли в библиотеку, то ли на кафедру.
Остановились.
-Ой. Я тебя забыл спросить! Знаешь, будет конференция. Там доклад, всякое такое – разный шахер-махер по научной линии. Ты как? Ну, в смысле со мной. И еще плюс два-три дежурства будет на выставке. Это провели по плану, как молодежное творчество. Но по воскресеньям, правда. Угу?
Я киваю.
-Угу.
Он мог меня хоть в рудники пригласить камни разбрасывать. Или даже ловить, окольцовывать и целовать пауков, я бы  тут же побежала. Лишь бы с ним. 
И мы занимались. Наукой в смысле, хватит тут ухмыляться.
Когда он выдумывал что-то, рисуя в тетрадке схемы и формулы, я, глядя на его руки, испытывала нечто среднее между ударом в лоб и опьянением от залпом выпитой четвертинки.
Когда он объяснял профессору суть работы, а я болталась рядом, мне казалось, я лопну от гордости, что причастна к этому докладу, так он был великолепен. Не доклад, а Алик, разумеется. Хотя доклад тоже.
Когда мы сидели на скучной выставке и резались в «бесконечные точки», я думала, что не выдержу пронзительного ощущения соприкосновения рук, потому что иногда мы сталкивались карандашами над игровым полем и в азарте, но все равно бережно отпихивали кисть партнера, нарушающего очередь хода.
Это были три полоумных недели. Кроме Алика в них не было ничего.
И они кончились триумфом нашего выступления. Про нас даже в газете написали! В «Правде». В факультетской!
-Тань! Мы с тобой молодцы! Ну, согласись, что ты хмуришься!
-Мы молодцы, да.
И ничего не произошло. Ничегошеньки!!! Мы вновь стали встречаться по случаю.
Лишь иногда, нечасто, раз в неделю или две…  Ха-ха, «хоть редко, хоть в неделю раз в деревне нашей видеть вас». Так вот иногда мы все же шли домой вместе. Уже началась настоящая весна, с распустившимися листьями, с пыльным сухим асфальтом и новым одеколоном у Алика, таким горько-тополиным, что у меня голова кружилась сразу в двух плоскостях.
Но и этому счастью пришел конец. Прямо посередине спора про то, кто кого ел:  стегозавры тираннозавров или совсем наоборот,  Алик остановился возле музея типографии газеты «Искра», который, как известно, находился на Лесной улице, и сказал:
-Присядем, поговорим серьезно?
-Что, опять доклад? – все еще веселилась я. Мне всегда было хорошо с ним: легко и немного азартно.
А он взял и с размаху врезал заботливо:
-Мне тут Наташа Брискина  сказала, что ты ко мне, неровно дышишь. Что делать будем?
Я сразу придумала, что делать! Надо было, чтобы  наступил 1906 год, пришли жандармы и тут же арестовали меня прямо под вывеской подпольной типографии: «Торговля кавказскими фруктами Каланадзе». И мне не требовалось бы отвечать, глядя в стальные глаза. И не надо было бы существовать в одном мире с человеком, который требует ответа на такие вопросы. Потому что если задал такой вопрос, дружить уже больше не получится.
Нарисованные жандармы с шашками наперевес почти схватили меня за руки и оттащили от пачек с газетами, а один из них полоснул ножнами вдоль уха. Нарисованное мое ухо, закрашенное алым от настоящих слов и придуманного удара пока не осознало травмы, но висок прорезался взрывной болью. Хотя на самом деле, дети, знайте, типография эта исторически была так хорошо законспирирована, что ее так и не открыли царские агенты! Ах, ухо мое, ухо, оно до сих пор болит, когда я по Лесной улице хожу…
Отвечать пришлось. Сквозь пламя, что бросилось мне в лицо. Кстати, Алик тоже легко-легко краснел. И сейчас, слегка. А за свои поступки всегда надо отвечать, хоть весь стань малиновый. Я и отвечала.
-Дышать мне совсем нечем, и признавать это сложно. Но, кто влюбился, тот пусть и волнуется, это, думаю, справедливо, чтобы выход из ситуации мне искать, а не вам. Вы же не виноваты, что я так втрескалась.
Он немного улыбочку притушил. Наверно не каждый день ему в любви признавались. Даже эта, с экономического факультета, что про трусы рассказывала, небось, таких слов ему не говорила. Но он очень хороший парень был.
-Нет, я все равно волнуюсь! – развел руками даже, по-настоящему переживал. – Мы же умные люди, поищем решение, да?
-Да я уже нашла! – тоже махнула я руками, но беззаботнее, беззаботнее. Сказала себе: спокойно, все под контролем, главное плакать не надо, – Я, Александр Евгеньевич, в другого влюблюсь прямо сразу, мало ли в Бразилии Педров!
-Ах, вот как? – Он улыбнулся, но пока еще не своей улыбкой. – Я знал, что у вас это просто! Значит, мне переживать не о чем?
-А-а-а-б-б-б-солютно. – Я еще заикалась и дышала к нему неровно, вообще плохо еще дышала.
Вдруг, кипельная, словно от хлорки, ясность в голове моей отвлекла на секунду жандармов. Я показала фигу самому жирному из них, на которого художник краски не пожалел, и, нырнув в воображаемый проходной двор, понеслась в строну улиц Ямского Поля. Неслась стремглав по пыльным майским дворам, срывая плечами с низких веревок голубые наволочки, пугая неповортливых голубей, перебегая в ужасе железнодорожные пути прямо перед маневровыми паровозами. И волосы у меня встали дыбом от страха и скорости.
А Алик… Он сидел рядом со мной на лавочке и смотрел, улыбаясь, теперь уже точно, как дурачок, в лицо моего зеркального отражения, моего двойника, оставленного здесь, в обожаемом пыльном городе второй половины восьмидесятых.
И даже, когда он взял мою руку, я не почувствовала ничего. Совсем-совсем ничего, потому что он пожал не горячую дрожащую ладошку, а руку, хоть и теплую, но равнодушную, ненастоящую, не мою. Я сама уже сбежала, уже улизнула, уже гуляла довольная, спокойная и очень красивая в новом голубом весеннем платье где-то в районе Нижней Масловки с красавчиком пятикурсником Федькой Лавочкиным или с умницей однокурсником Виталькой. Не было меня уже на Лесной улице, не было! И не ищите!
Дошел бедный Алик с моим отражением до метро, даже не подозревая, что я уже не с ним. Доехал до Новокузнецкой, рассуждая о тех же динозаврах. Мы попрощались. И я больше не подходила к нему. И он тоже.
А в конце мая случились экзамены. Мы сдавали сразу потоком. Это был ужас, но веселый!
После того, как профессор, устало собрав  ведомости, отправился на кафедру, мы поздравили последнего одногруппника, сдавшего нашу дурацкую азбуку. Может быть, у нас была не самая дружная группа, но мы всегда ждали в коридоре до последнего сдающего. Это мы с Виталькой придумали. Сначала оставались с несколькими ребятами. Потом тех, кто оставался, стало больше. К третьему курсу все привыкли. Ждали и переживали. Гораздо проще сдавать, когда за тебя переживают. Другие группы удивлялись, какие мы дураки. А нам было так жить легче, дураки-то как раз были они. Граждане мизантропы, жить в холодном Отечестве нашем надо вместе! Верьте мне, в одиночку можно пропасть!
Ассистенты выходили, отдуваясь и устало качая головами.
-Тань, можешь помочь мне разложить листы по алфавиту? – спросил Зарецкий.
Мы стали раскладывать листы.
-Ты молодец. – Сказал Александр Евгеньевич. – Отвечала, так, что профессор прослезился от счастья. Не зря я тебя учил, да?
-Не зря. Я вашу науку всю жизнь буду помнить. Спасибо вам.
-Глупо пошутил. Прости гения.
-Напротив, прекрасная шутка. Ой, Александр Евгеньевич, смотрите какой шикарный ответ! Даже схемы по линеечке начерчены. Откуда это? Вот это да! Брискина Наталья. Мне казалось, Наташка не фанатела так уж от азбуки, чтоб рисовать по линейке!
-Этот листочек, в просторечии именуемый «бомбой» Наташа, нисколько меня не стесняясь, достала из-под юбки. 
-И вы смотрели?
-Смотрел. Грешен.
-Надо было отвернуться.
-Должно же быть у бедного преподавателя какое-никакое удовольствие от экзаменов?
-Непременно должно!
И мы рассмеялись, потому что мне всегда было легко с ним смеяться, и еще, потому что на третьем курсе ничего вечного быть не может.
Но дружбы никакой больше не случилось, ни с Аликом, ни с Наташкой.