Счастья вам, дама!

  Чудственные дни нынче! Двадцать пятого июля, день был полон чудес! Стихи писались, как будто тексты Высоцкого выдавало сознание,— жестко, харизматично, с упоминанием тех, кого не хочется, но без них не получится передать стиль и высокие чувства!
Да ещё и лампочка в люстре из трёх плафонов танец устроила, ритмичный такой,— раз, два, три, раз..
И повтор!
А затем, как ни в чем не бывало, продолжила светить в режиме постоянного тока!

Вечером на кухне кто-то уронил невидимый предмет на плитку пола, с тем все и стихло беззвучно. А когда стихи читала про себя, так справа в ухо насвистывал фигурно кто-то долю мгновения, и как ни в чем не бывало, стих…  Шутник, ну да ладно.
Тонкий мир, невидимый, не они нас не видят,— мы их не видим, так в чем вина..

А сегодня грустно было очень весь день, и где только не носило меня!
У стоматологов полечилась, не взяли деньги, совестливые…
В Богоявленском переулке зашла в кафе,— в подвале у церковного двора, чудесный суп-харчо и бокал Мукузани на обед за вполне достойные деньги, а хозяйка никак не могла сдачу с наличных сдать, сначала недоплатила три тысячи с пятёрки, а потом и лишнюю тысячу дала. Пришлось вернуться, благо не далеко ушла и отдать ей их! А подвал поразил красотой сводов краснокирпичных, да с именными печатями кирпичи, и в подвале ещё один этаж вниз есть, с церковью соединяется подземным переходом, да недоступен даже рестораторам, опечатано все, и нарушать закон не велено.

А на Рождественском сапоги отдали из ремонта, которые почти два года реставрировали, по знакомству, неожиданно так, тоже денег не взял сапожник за работу, он мужа моего уважал очень за щедрость души, и что ушёл несвоевременно, принять не мог, как и многие… Трудно принять, когда неожиданно уходят, молодые и красивые, полные сил и энергии мужчины, год был злой,- много ушло, двадцатый…

А в Высоко-Петровском монастыре оказалась, повернув с Крапивенского переулка, так и вовсе в чудеса погрузилась, и не Москва нынешняя, а прошлые столетия,— двор допотопный, саркофаги каменные. Палаты и церкви, в землю вросшие, клейменый кирпич красный, своды арочные, глубокие. Куполочки разные и золотое сечение во всем! Тишина в цветочных заводях и благодать забвения…

Провели меня строения древние по периметру и снова оказалась я на Неглинной, пройдя по Петровке часть и Петровским линиям, как — и сама не поняла, в шоке увидела прекраснейшее здание, которое, я, казалось, и не замечала раньше, на Петровке, в пересечении с Сандуновским переулком, а чьё — вы уж и сами догадались! В маскаронах все и кружевах античных, а кровля — в чешуе, вензелях да загогулинах.

И вот, не доходя до него, рассматривая архитектуру, услышала голос одной из поравнявшихся со мной, прекрасно одетых женщин с роскошными чёрными, вьющимися волосами на все плечи, явно цыганское в ней что-то, благородное.

— Счастья вам, дама!

Добрым таким голосом отчетливо и громко сказала.

Прошла несколько шагов вперёд и поняла, что это мне крикнули, обернулась, но они ушли дальше… Как ни в чем не бывало.
А меня пробрало вдруг: что же это, или вид у меня несчастный или ангелов-хранителей моих видят, или информацию с меня считывают, очень открыта я, нельзя так.

Вот доехала до дому и расплакалась, даже в метро ещё. Пришла в квартиру, бросила пакеты с фруктами и налила себе из бутыли самогону от сестры двоюродной, заправленного сушеными яблочками, мягко пьющимся и ароматным, хотя крепость имеет выше пятидесяти градусов.
Разревелась, видно, отпустило меня, ну и хорошо! Не все же в зажатом состоянии находиться, держать-то себя в руках надо, но хотя бы изредка позволить себе отпустить!

Даже удивительно для себя, захотелось приготовить что-то, хотя поздно уже, ближе к одиннадцати. Сварила картошку с морковью, заправила маслом сливочным и потушила филе индейки в виде соломки с морковью и грузинскими специями. Хотя пирога с капустой хватило и нектарина, лето же!
Но ещё лисички ждут, промытые в воде, а я села воспоминания писать,— не хочется упустить впечатления.
Пойду-ка я жарить лисички!

И вам всего доброго и до встречи!

26 Июля 2024