Глава 27

К концу весны восемьдесят пятого года Вика родила сына. Такого же смуглого, как и Сенька. За столько лет, набив немало шишек, наконец-то роды разрешились.

Материнство, заложенное в генах женщин, целенаправленно ведёт их к размножению и продолжению рода человеческого, где мужчина играет немаловажную роль — пусть не заглавную, но способствующую этому процессу.

Потрясающая взаимная связь: Сеньке тридцать восемь, Вике тридцать пять — возраст критический, если учесть, что юность и молодость у обоих были бурными. И всё-таки с большим желанием и упорством своё предназначение человека на земле они выполнили — рождение себе подобного.

И теперь всё начинается с новыми болячками — ночным недосыпанием, чуткой дрёмой, кормлением и прочими волнениями о подрастающем чаде. И эта жизнь для Вики становилась наполненной смыслом, а муж на это время как бы отодвигался в сторону: мавр сделал своё дело, мавр может удалиться…

Рождение сына Вика отказалась отмечать пышно, боялась сглаза. Отметили вдвоём спустя месяц, а Сенька весь этот месяц отмечал с ликованием рождение сына.

Вечером, под выходной день, Вика и Сенька, сидя за столом, отмечали это событие. Сенька наполнил себе стопку водкой, а Вике в фужер налил шампанского:

— Давай, жена, подруга дней моих суровых, выпьем за нашего пацана, чтобы он рос здоровым и крепким, как казаку положено, под твоим присмотром!

— А почему только под моим присмотром, а под твоим?..

— А под моим — жёстким контролем!

— Всё равно я пить не буду, я теперь кормящая мать.

— А кто тебя заставляет? Нехай стоит, позже я её сам приголублю.

— Водка и шампанское?! — изумилась Вика и тут же подумала: «А чёрт с ним! Горазд пить. Да и не переубедишь».

Они сидели напротив друг друга, а рядом в зыбке посапывал Сенькин сын, наречённый Егором. Вика не возражала, поскольку Сенька считал, что имя казаку должен давать мужчина. Он был из тех людей, которые горячо гордились своим происхождением, и хотя российское казачество кануло в исторические лета, потомки этого сословия, в том числе и Сенька, считали, что казаки — это не сословие, а нация скифско-славянского происхождения.

И вот эти потомки казачества ревностно, как могли, блюли свои корни, обычаи и уклад жизни. А сейчас, с началом «перестройки», вновь возрождали свой утерянный статус российского казачества, и Сенька говорил:

— Ещё доведётся и моему казачонку погарцевать на коне и блеснуть шашкой! — И умилённо поглядывал на своего первенца.

— Что, не похож? — иронизировала Вика.

— Глупая ты баба! Казака по роже видно, по его стати! Потому как казак — он везде казак, а не русак зачуханный. — И, очередной раз приложившись к рюмке, крякнув в кулак, самодовольно добавил: — А теперь и девку можно, казачку!

— Нет уж, с меня хватит, сам попробуй.

— А мне и пробовать нечего: загоню тебе нагнетатель под кожу, солью дозу — и девка наша!

— Ага, тебе бы этот нагнетатель с ершом на конце в одно место да назад, против шерсти… Сразу бы маму вспомнил!

Сенька довольно усмехнулся и выпил ещё одну стопку. Вика укорила:

— Не увлекайся.

— Да брось ты. Такое событие — сын!

— Да уж месяц прошёл, а ты всё не просыхаешь. То на работе, то с дружками, то по мимо…

Сенька, слушая её высказывание, наполнил пустую рюмку, вздохнул:

— Дружков у меня нет. Был один, и тот бродяга! Сколько же лет его носит по Монголии?

— Четыре года, — отозвалась Вика.

— Четыре года?! Богатым вернётся, как ёжик, облепленный тугриками.

Вика промолчала, а Сенька спросил:

— Неужели мы с тобой четыре года?

— Что, устал?

— За твоей юбкой так незаметно летит время, что я под неё залез бы с превеликим удовольствием прямо сейчас…

— Рано мне, нельзя, — слукавила Вика.

— Это у меня рана: рядом такой желанный плод, а присосаться нельзя…

Вике было приятно слушать его слова, а по-другому Сенька не мог. Она замечала, как он изводится, а держать мужчину на голодном пайке долго опасно.