Азбука жизни Глава 4 Часть 280 Что творила!

Глава 4.280. Что творила!

— Ксения Евгеньевна, иначе мы бы не услышали голос Милы.
— Надежда, я видела её возможности. Умоляла не забывать о таланте, да ещё при такой красоте! Но отсутствие родителей сделало её неуверенной. Хотя ты, бабуля, сейчас смотришь на меня с таким сомнением… Вы с мамой пытались раскрепостить Милу, задаривали вниманием и любовью. Но как бы меня Сергей Иванович ни любил…
— И не только Серёжа, но и Костенька с Николаем.
— Не говоря уже о красавице Зое Николаевне. Твоя внучка со мной так не делилась.
— Как с Ромашовой? Посмотри, Надежда, на улыбку Ксюши. Она её выдаёт. Признавайся, бабуля! И часто мои тайны Зоинька выдавала тебе с мамой?
— Но ты была настолько закрыта в своих чувствах…
— А с мамочкой своего дружка всё же делилась?
— Не ревнуй, Надежда, ту девочку.
— Ревность ты вызываешь уже одним своим присутствием у тех, кто пытается доказать своё первенство.
— Это я вчера на вечере заметила.
— Ничего, Виктория. У здоровых людей ты не можешь вызывать ничего, кроме восторга и уважения.
— Надежда, возможно, и права, если говорит с такой уверенностью. Хотя… Любопытный сон мне Небесная Канцелярия подбросила под утро. Как будто предупреждение. Оказываюсь я в бортовой машине. Меня привозят на площадь. Водитель резко останавливает вплотную к выщербленной стене — той, что ремонта требует лет тридцать. Рядом такая же убогая дверь. Я в страхе спрыгиваю, оглядываюсь по сторонам, стараясь остаться незамеченной.
— На площади! И во сне был день?
— Да, Вересов. Ослепительное солнце! Но вдруг я оказываюсь в замкнутом пространстве. Какие-то незнакомые женщины буквально пытаются вытолкать меня из помещения. Я их убеждаю, что увольнять меня — напрасно. А самое забавное — притворяюсь возмущённой, запугиваю их. Говорю, что они ещё об этом пожалеют.

Внезапно появившийся на веранде Николенька с интересом, как и Надежда, смотрит на бабулю. А та лишь умиротворённо улыбается.

— В детстве у неё были другие сны. Как-то проснулась и говорит: «У меня ручки болят». Она на рояле играла. Или летала во сне над красивой лужайкой в лесу, покрытой цветами.
— А это и было её детство, Ксения Евгеньевна!

Мы переглядываемся с Надеждой, понимая, что Николай говорит сейчас о моём детском дневнике. Так и есть. Я и сегодня не понимаю, почему мир такой несовершенный. А в том дневнике ребёнок пытался сама во всём разобраться, если с ней обращались грубо. В семье была только любовь — ненавязчивая. И бабуля с мамой оберегали меня от чьей-то грубости так, что я этого даже не замечала. Поэтому и завела дневник — чтобы их не огорчать. И никогда не рассказывала им ничего плохого, если замечала. Вот такая же и дочка моей подружки. С Миланой порой трудно говорить, а иногда и невозможно — как, впрочем, и с Пьером Надежды, не говоря уже о сыночке Воронцовых. Если Пьер ближе ко мне и родителям, то с Игорем сложнее. Хотя оба сбежали от российской Болонской системы в Европу.