1-0. Сага 1. Вместо эпиграфа к Книге первой

        Вместо  эпиграфа  к  Книге  первой:   
        Не  все  человеческие  роды  имеют  долгое  продолжение,  угасают  даже  великокняжеские.  Сыновья  Ивана  Калиты  умирали  в  молодых  годах  и  княжили  недолго.  Семён  Гордый  умер  от  моровой  язвы  (чумы),  обошедшей  тогда  всю  Европу.  Иван  Красный  скончался  от  неизвестной  причины,  имея  всего  31  год.  После   сего  Ивана  осталось  всего  два  сына,  а  после  Семёна  детей  и  вовсе  не  осталось.  Поэтому  в  своей  душевной  грамоте    Семён  Гордый  обращается  к  братьям  и  увещевает  их  жить  в  мире  и  по  отцову  завету,  «чтобы  не   перестала  память  родителей  наших  и   наша,  чтобы  свеча  не  угасла».
      Коль  уж  Рюриковичей  постигла  такая печальная  участь,  то  могу  ли  я,  худородный,  сетовать  на  то,  что  остался  без «дальнего»  потомства,  то  бишь  без  внуков.  Осознав  это,  я  ещё  более  укрепился  в  мысли,  что  мне  надлежит  сделать  нечто  такое,  чтобы  ещё  какое-то  время  моя  малая  и   тонкая  свеча не  угасла,  «чтобы  не  перестала  память  родителей  наших  и  наша».  Единственное,  что  остаётся  доступно  и  по  силам  мне,  -  это  оставить  по  себе  нечто  наподобие  книги. 
         





            ПОЧЕМУ  И  КАК  СОСТАВИЛАСЬ  ЭТА  «САГА»
                Нечто     вроде    предисловия. 
           Ближе  к  концу  своей  жизни  открыл  я  для  себя  великолепного  русского  писателя  -  Сергея  Тимофеевича  Аксакова.  Конечно, я  слышал  о  нём  и  раньше,  но  впервые  прочесть  его    произведение  удосужился  лишь  лет   пятнадцать  тому  назад.  Это  были  «Детские  годы  Багрова-внука».  Я  сразу,  с  первых  же  слов  пленился  словесностью  автора,  его  языком  -  чистым,  полновесным, свежим  и  ярким,  простым  и  в  то  же  время   изысканным.  Редко  получаешь  такое  удовольствие  от  чтения.  И  вот  лет  через  десять  после  этого  снова  совершенно  случайно   «набрёл»  на  него.  Это  случилось  в  деревне,  «на  даче»,  где  среди  оставшихся    там  немногих  увидел  книжку  с  его  именем  на  мягкой  обложке.  Стал  читать   и  не  смог  оторваться  от  неё,  пока  не  дочитал  до  конца.  На  этот  раз  это  была  его  «Семейная  хроника».  Воздержусь   делать  похвалы,  в  коих  С.Т.  Аксаков  менее  всего  нуждается,  и  лишь  приведу  отрывок,  завершающий  весь  текст  этого  весьма  своеобразного  романа.  Вот   он. 
          «Прощайте,  мои  светлые  и  тёмные  образы,  мои  добрые  и  недобрые  люди,  лучше  сказать,  образы,  в  которых  есть  и  светлые  и  тёмные  стороны,  люди,  в  которых  есть  и  доброе  и  худое! Вы  не  великие  герои,   не  громкие  личности;  в  тишине  и  безвестности  прошли  вы  своё  земное  поприще  и  давно,  очень  давно  его  оставили;  но  вы  были   люди,  и  ваша  внешняя  и  внутренняя  жизнь  так  же  исполнена  поэзии,  так  же  любопытна  и  поучительна  для  нас,  как  мы  и  наша  жизнь,  в  свою  очередь,  будем  любопытны  и  поучительны  для  потомков.  Вы  были  такие  же  действующие  лица  великого  всемирного  зрелища,  с  незапамятных  времён  представляемого  человечеством,  так  же  добросовестно  разыгрывали  свои  роли,  как  и  все  люди,  и  так же  стоите  воспоминания.  Могучею  силою  письма  и  печати  познакомлено  теперь  с  вами  ваше  потомство.  Оно  встретило  вас  с  сочувствием  и  признало  в  вас   братьев,  когда   и  как  бы  вы  ни  жили,  в  каком  бы  платье  ни  ходили.  Да  не  оскорбится  же  никогда  память  ваша  никаким  пристрастным  судом,  никаким  легкомысленным  словом!»
         Так  Аксаков   завершает  свою  «Семейную  хронику».  Вот  мне  и  подумалось,  что  лучшего    «эпиграфа»  и  лучшего   «оправдания»  для  замышляемой  мною   «Саги»  не  найти;  уж  если  описанные,   опоэтизированные   и  воспетые  этим  автором  персонажи  достойны  внимания  и  уважения,  то   мои  и  подавно:  ведь  они  из  века  19-го,  «железного  века»,  шагнули  прямиком  в  век 20-тый,  коему  мы  ещё  не  успели  подобрать  должного  названия,  и  название  -  всего  лишь  «жестокий»  применительно  к   которому  звучало  бы  неоправданно  мягко.
     В  отличие  от  великого  писателя  я  не  претендую  на  то,  что  высказано  в  самой  концовке  аксаковского  отрывка,  в  его  трёх  последних  фразах.  Я  вижу  свою  задачу  несравненно  более  скромной:  оставить  хоть  какой-то  след  о  тех  людях,  с  которыми  мне  довелось  одновременно  жить  и  о  которых  довелось  знать.   Думаю,  что  это  будет  нелишне  в   общей  памяти  человечества,  тем  более  что  вряд  ли  в  мире  найдётся  ещё  кто-то, помимо меня,  кто  взялся  бы  за  это  бескорыстное  дело.

               
                То есть  главным  образом  о  таких   людях  них  будет  моё  незатейливое   и  неспешное повествование.   Почему  именно  о  них,  а  не  об  известных  и  знаменитых?  Да  очень  просто:  во-первых,  о знаменитых  и  великих  напишут  другие,   кто  имел  удовольствие  и  честь  якшаться  с ними,  меня  же  эта  участь  миновала;  во-вторых,  о  них  и  так  уж  написано   достаточно,  а  об   иных   даже  слишком;  наконец,  в-третьих,  а  кто  же  ещё  о  них, о  малоизвестных,  напишет,  кроме  меня  -  возможно,   единставенного  на  сей  день  оставшегося  в  живых  из   тех,  кто  их  знал   и   кто   хочет (и,  главное,  располагает  ещё  каким-то  временем,  чтобы)  рассказать об  этих  людях,  как  я  уже  отметил,  совершенно  неизвестных,  рядовых,  говоря  словами  поэта  Владимира  Алексеевича  Измайлова,  «рядовей  не  бывает».
       У  русского  религиозного  мыслителя  Николая  Фёдорова   существовал  «проект»  воскрешения  «отцов»,  т.е.  мёртвых  всех  предшествующих  поколений,  и  последующего  преодоления  физической  смерти  вообще.  Моя   задача   не  столь  грандиозна: хотя бы  ещё      немного  продлить  память   о    некоторых  своих  современниках   и  «со-жителях»  за  пределы  моего  собственного  сознания  и  тем  самым   как  бы  продлить  их  жизнь  в  «нашем»   мире.   Речь,  конечно  же,  прежде  всего  о  людях  родных  и  дорогих  моему  сердцу.  Затем   ещё -  о  близких  и  чем-то   милых,  о  добрых  и  хороших,  но  также  и  не  очень  добрых,   а  иногда    даже  об  очень  нехороших.
.      Раз  мы  усваиваем  себе  право  так  или  иначе  аттестовать  разных  людей,  то  нужно  по крайней  мере  уделить  внимание  в  наших  воспоминаниях  и  т.н.  «плохим»   людям,  наравне  с  прочими  равное  по  возможности   внимание  и  время.   Зачем   же  наказывать  их  ещё  нашим  беспамятством,  когда  им и  так  приходилось  нелегко в  жизни,   в  «той»  жизни. 
       И  ещё  я  рискую  высказать одну  «крамольную»,  хотя  и  совершенно  не новую  мысль,  а именно  вот  какую.  Среди  «нехороших»  встречается  достаточно  много  людей  весьма  дельных,  полезных,  не  говоря  уж  о  том,  что  большинство  гениев  или  просто  одарённых  людей,  как правило,  бывают наделены  очень  дурным  характером;  разумеется.  и  здесь,  как во  всяком правиле,  встречаются  отдельные  исключения. Одним  словом,  «плохие»  и  злые  могут  быть   в некоторых  отношениях  гораздо  интереснее   хороших  и  добрых.  В  то время  как  среди  последних    основную  массу  составляют  т.н. «простые»  люди,  а  среди  этих  -  дюжинные,  а  среди  дюжинных  немало и   откровенно  зряшных  и  совершенно  пустых.      
     Догадливый  и  особенно  прозорливый  читатель,  уверен,  уже  ждёт  от  автора  признания, что  сам  автор  тоже,  мол,… Что  я  могу  ответить  прозорливому  читателю,  прежде  чем  он  разоблачит  меня?  Да,  он  прав: что-то  мешает  мне назвать  себя  человеком  хорошим;  может  быть,  скромность.  Или  меня  настораживает  известная  «народная мудрость»,  что  «хороший  парень  -  это  ещё  не профессия».  В  то  же  время,  думаю,  меня  мало  бы  смутило,  узнай  я,  что  кто-то  за  глаза  называет  меня  плохим  человеком.  Пожалуй,  я  бы  даже,  скорее  всего,  согласился  с  ним,  но  при этом  не  преминул  бы  полюбопытствовать,  а   по  каким  именно  соображениям  он  меня  таковым  полагает:    интересно  всё-таки…    Думаю,  сказанного  достаточно,  чтобы  считать,  что  с  прозорливым   читателем   мы  уже   объяснились.
        Второе  обстоятельство,  побудившее  меня  в   1992 году  взяться,  в  2000-м  продолжить,  а   самом  конце  2014-го  приняться   за  окончание  (к  ноябрю  2018-го  всё  ещё   так  и не  законченных)  своих  довольно  бессистемных  записок,  заключается  в  следующем.   Отец  наш   был  человеком  рядовым,  но  очень  непростым  - и  по личностным  своим  качествам,  и  по  судьбе,  и  по  биографии. Мы,  дети,  начинали  понимать  это  уже  с юношеского  возраста,  с  годами  же  это  понимание  крепло  и  превращалось  в твёрдое  убеждение,  что  почти  неизбежно  приводило  к  мысли,  что  такая  судьба  и  жизнь  достойны  описания.      Вопрос  сводился  к  тому,  кто  и  когда  возьмет  на  себя  выполнение  этой  задачи.
          Старшая  из  нас  сестра,  находившаяся,  так  сказать,  ближе  всех  из   нас  к  «истокам»,  была  слишком  погружена  в  свою  медицинскую  практику  невролога-психолога;  немало  времени  отнимали  у  неё  также  дом  и семья  -  сын, дочь и муж,  партийный  функционер  районного,  областного  и,   наконец,  республиканского  уровня.   Особенность  его «профессии»  накладывала  отпечаток  на   весь  их  семейный   быт  в  том  смысле,  что  дома  у  них  совершенно  не  допускалось  никакое  движение  свободной  мысли,  а  только  единственно  верное  -  марксистско-ленинское,  причём  в  наиболее  предпочтительной  сталинской  его  версии.  Даже  трудно  вообразить,  какой  скандал  разразился  бы  в  их  доме,  узнай  муж-партработник,  что  его  «беспартийная»  супруга  готовит «мемуары»  о  тесте,  никогда  не скрывавшем  своей  антипатии  к  советам  и  коммунистам.
      При  этом  нельзя   упускать из виду,  что  по  тогдашним  представлениям  член  партии  ВКП(б) – КПСС  считался  существом  заведомо  более  высокого  порядка,  чем  какой-то  там  беспартийный  человечишко;   представление  это имело  хождение,  естественно,  только  в  «партийных  кругах».  Может  быть,  и  поэтому  мысль  о  таких  «мемуарах  в  той  семье  даже  не возникала;  не  могла  она  возникнуть,  как  я  уже  сказал,  и  по  чисто  бытовым  причинам,  в  голове погружённой  в  семейные  заботы  хранительницы домашнего  очага  и  начальницы  «тыла»  партийно-советского  чиновника,  не  покладая рук  работающего  на  идеологическом   и  административно-организационном  «фронте»…
       Оба  моих  старших  брата  также являлись  членами  КПСС,  самый  старший  скорее в  силу  необходимости,  чем  по  убеждениям:    он  начинал  как  милицейский  следователь,  впоследствии  работал  юрисконсультом,  а  в   советской  юриспруденции  беспартийными  могли  оставаться  лишь  некоторые  адвокаты.  Но  человек  он  был  вообще-то  совестливый,  честный.  Правда,  с  отцом  он  состоял  в  постоянных  «контрах»,  причём  активной  стороной  здесь  являлся  скорее  сам  отец,  не  видевший,  как  мне  кажется,  в  структуре  его  личности  и  характере  ценимых  им   черт и  не находивший  оснований  скрывать  своего  разочарования  этим.  К  такому  отношению  и  сын,  естественно,  не  оставался  безразличен.    Их   глухое  недовольство  друг  другом  изредка  прорывалось  в  открытых  формах  - раздражение,  обвинения  в  несправедливости,   обиды  и  тому  подобное…
     Этот  старший  брат  был  обременён  большой,  по  советским  меркам,  семьёй  (трое  детей)    и,  соответственно,  вознаграждаем   маленькой  зарплатой,  а  относительный  достаток  в  его  доме  достигался  главным   образом  благодаря  т.н.  «приусадебному  хозяйству»   -  огород,  сад,  домашние  животные,  птица  и  т. д.  Если  же  вернуться  к  занимющему  нас  «сюжету»,  то  намерений  что-либо  писать  об  отце  он  никогда  вслух  не выказывал,  во  всяком  случае  в  моём  присутствии.
        Средний  брат  заговаривал  об  этом  неоднократно,  «приобщая»  и   меня  к этой  идее.  Возможно,  у   него  на  этот счёт  существовал  и  какой-то  свой  замысел,  оставшийся  мне  неизвестным.  Надо  сказать,  у   него имелись  и  определённые  задатки  к  словесному  творчеству:  необходимая  к   хорошему  чувству  юмора  самоирония,  умение  рассуждать  парадоксально,  лаконичность  и  вообще  чувство  меры,  я  бы  даже  сказал,  чувство  стиля,  одним  словом,   явный   литературныйй  вкус.  Он  и  во  многом  другом  был  оригинален,      почти  все  окружавшие находили  его   человеком  талантливым. 
     Думаю,  если   бы  за  дело  взялся  не  я,  а  именно  он,  получилось  бы  и  раньше,  и  лучше.  Но  этот  мой   брат  слишком    рано  ушёл  из  жизни (вернее,  жизнь  рано  ушла  из  него),  умер  относительно  молодым -  на  64-м  году  в  результате  быстротечного  и  неоперабельного  до  сих  пор  ракового  заболевания.   (Нет:  всё-таки  рак  поджелудочной  железы,  как  выяснилось  для  меня  в  беседе  с  одним  компаньоном  по  банному  «спорту»,  теперь  в  ряде  случаев   «вполне  успешно»  оперируется). И  случилось  это  всего  лишь  три  года  спустя  после  смерти  наших  родителей,  когда,   собственно,  только  и  «наступила»  по-настоящему  пора  воспоминаний…
      Тогда-то  я  и  сделал  свой  первый  «приступ»,  заставив  себя  сесть  за  портативную  пишущую     машинку  югославского  производства,  бывшую  тогда  в  большой  моде  в  среде вузовской,  творческой  и  пр.  интеллигенции  СССР,  но  у  меня  уже  с  десяток   лет   пылившуюся  без  всякой  пользы.
       И  теперь,  прежде  чем  продолжить,  я   должен  заглянуть  в  начало той  рукописи  более  чем  двадцатилетней  давности,  которой  тогда  я  дал  условное  не  название  даже,  а всего лишь    первое  пришедшее  на  ум  обозначение -  «ОБ   ОТЦЕ» ,  а  позже  совершенно  нескромно  стал  именовать  всю  ту  писанину «ВО  ИМЯ  ОТЦА  И СЫНА»  (Хорошо,  что  хотя  бы  на  этом последнем слове  остановился:   эво  как меня  занесло!)   Впрочем,  чему же  удивляться:  тогда  я   был  ещё  человек  некрещёный,  и,  может  быть,  хотя  бы  это  послужит  мне  теперь   хоть  каким-то  оправданием. Название  моих  записей  в  любом  случае  придётся  менять,  а  на  какое  именно,   я ещё  окончательно  не придумал.
          Хотя…  Заявленное  в  самом  начале  название  «Сага»,  как  будто  и   слишком  претенциозное  на   первый  взгляд,  по  существу  является  довольно  верным,  так  как  моё  неспешное  словоплетение  вполне  может  отвечать  тому  определению,  какое  даёт  слову  «сага»  английская  версия  словаря  Ларусс:  Saga  -  any  long  narrative  story  tracing  the  fortunes of  a   family  through  several  generations  (English  Larusse.  Librairie  Larousse.  1968.  Paris).   В  моём  довольно  пространном  повествовании  по  меньшей  мере  тоже  ведь  прослеживаются  судьбы  нескольких   поколений  нашей  семьи.  Так  что,  отбросив  чрезмерную  скромность,  двинемся  вперёд,  как  говорится,   без  страха  и  сомненья…

    Ту  свою  первоначальную  рукопись  я  назвал  незамысловато:
                ОБ  ОТЦЕ
                ПРОСТРАННОЕ  СЛОВО
                Оно  было  начато  в  преддверии  его  100 –летнего  юбилея   и  затем  по  крайней  мере    дважды  продолженное  и  многократно  исправленное,  дополненное,  переделанное  и  т.д  и  т.п.  приобрело  свой  нынешний  вид.   И  первую  книгу  своей  «Саги»,  я  поэтому  назову,  соответственно,   так  же  незатейливо:

КНИГА      ПЕРВАЯ               
ПРО  ОТЦА.
ОЧЕРКИ  ИЗ   ЖИЗНИ   БЕЛОРУСА