1-1. Сага 1. Глава 1. Последние письма

                ПОСЛЕДНИЕ  ПИСЬМА
      Мы  хотели  и   намеревались  написать  и  сделать  это  сообща -  я  и  мой  брат  Анатолий.  Но  теперь,  когда  его  не стало,  это  всё  на  мне.  Так  что   у  меня  долг  не  только  перед   отцом,  но  ещё  и  перед   братом.
      Ещё  прошлой  весной  (а  пишу я  эти  строки  в  феврале 1993 –го)  мы  договаривались, а  вернее,  я  просил,  чтобы  основную  заботу  о  написании  текстов,  т.е.  собирание,  разработку  и расположение  сюжетов  относительно  один  другого,  взял  на  себя  брат, поскольку  он  уже  пенсионер  и  ещё  полон  сил,  а  я  всё  ещё  на  «государевой  службе»   и потому   своему  времени  хозяин  не  полный.
      Но  вскоре  на  него  как  снежный  ком  обрушилась  болезнь,  в  каких-то  2 – 3  месяца  разрушившая  и  уничтожившая  его.  Произошло  это  столь  стремительно,  что  близкие  даже  не успели  привыкнуть  к  мысли  о  его  возможной   кончине,  а  тем более  неизбежной  и  близкой  смерти,  хотя  и  знали  беспощадный   диагноз  и  характер  болезни,  осознавали  однозначную  предрешённость   конца  и  даже  отведённые  всем  этим  недолгие  сроки  его  остававшейся  жизни…
       Приходилось,  как   всегда  в  подобных  случаях  было  заведено  тогда в  нашем  Отечестве, изощрённо  лгать  больному.  Даже  мне  письменно  это   давалось  нелегко,  а  каково  же  это  было  делать  его  домашним,   вынужденным   ежедневно  в  течение  месяцев  придумывать  что-то  правдоподобно  утешительное  и  при  этом  заведомо  лживое,  убедительно  произнося  это  ему  в  лицо  и  не  отводя  глаз.
     Сам  о   своей  болезни  он  написал  мне  лишь один  раз,   незадолго  до  смерти,  с  обычным  для  него  чувством  юмора,  но  далеко  не  беззаботно,  хотя  и  не  теряя  веры  в  благополучный  исход.  Так  уж  «работает» - это  не  мною  первым  замечено - психология   онкобольных.  Может,  это  и   к лучшему,  что  он  до  самого  конца  заблуждался  и   что  предрешённый и  роковой  ход  событий  был  ему  неведом.  Впрочем,  кто  же  может  знать  об  этом  наверняка?
      Брат  желал  и  очень  ждал  моего  приезда,  но  я  не  приехал.  Не  только  и  даже  не столько  по   причине занятости (я  в  то  лето  директорствовал  у  себя  в  университете    (ПГУПС)  на  курсах  русского  языка  для  иностранных  туристов:   в  конце  концов  можно  было  бы  как-то   исхитриться и  вырваться  на  пару  дней. Но  мне  не  хотелось  своим  экстренным  приездом  смущать  его  и  без  того  встревоженную  душу,  вселяя  в  неё  лишнее  беспокойство.  И  я  принял  на  свою  совесть  этот  грех,  полагая,   может быть,  ошибочно,  что,  обещая  и   всё  откладывая  свой  приезд  «на  более позднее  время,  я  тем   самым  заставлю  его  ждать  и  жить…
     Его  второго  письма  я  так  и не  дождался. Стало  понятно,  что   дела   у  него  обстоят  гораздо  хуже,  чем  можно  было  предполагать,  и  несравненно  хуже,  чем  всем  нам  хотелось  бы.  Вечером  7-го  августа,  часов  около  десяти,  я  сел  писать  ему  очередную  обнадёживающую  ложь,  способную,  как  мне  тогда  казалось,  ещё  хотя бы  ненамного  оттянуть  приближающуюся  печальную  развязку.  Кончил  писать уже  заполночь,   изрядно  перемарав  несколько  листов   бумаги:  не  так-то  это  просто  изощряться   во  лжи,  адресованной  умирающему  брату…
     Отложил  всё,  что я  там  намарал,  в  сторону,  и  никакого  чувства  облегчения у  меня,  естественно,  не  наступило;  решил,  что   перепишу  набело  уже  утром,  на  свежую  голову,  чтобы,  не  дай  Бог,  даже  между  строк   не  проскользнула  бы  нечаянно  хоть  какая-нибудь  тень  сомнения  в  его   скором  выздоровлении…   Утром  и  встал  для  этого  пораньше,  ещё  не было  семи.   Уже  заканчивал  переписывать,   когда  раздался   междугородный  телефонный  звонок:   его  сигнал  звучал  особенно  продолжительно,  настойчиво  и  громко.    Такой  звонок  в  такую  пору  редко  бывает  из  разряда  приятных.  Ну  а   если  у  тебя  родители  в  преклонном  возрасте  или  болен  кто-то  из  близких,  да  к тому  же  болен  серьёзно…   Этот  ранний  звонок  мог   означать  только  одно… 
     Анатолий   умер.  В  те  самые  минуты,  когда  я  начерно  дописывал  своё  последнее  письмо  к  нему,  он  уже  находился  в  агонии.  И  когда   остывало  и  коченело  его  безжизненное  тело,  я  перебеливал  то,  что  было  уже  не  нужно  ему,  а  следовательно,  никому.
        Впоследствии  его  супруга  (теперь  уже  тоже  покойная:  она  умерла  после   22-х  лет  вдовства)  рассказывала   мне,  как  в  свой  последний  день  он  потребовал  найти  и  подать  ему  моё  предыдущее  письмо.  Ему  казалось  и  он  говорил,  что  именно  там  и  только  там   и  оттуда  он  извлечёт  истину,  отыщет  ответ  на  все  свои  невысказанные  вопросы  и  найдёт  ключ  ко  всему  им  не  разгаданному  пока.  Наверное,  в  нём  он  надеялся  вычитать  между  строк  нечто   такое,  что  скрывали  от  него  врачи  и  домочадцы.  Когда  же  ему  дали  в  руки  то  самое,   столь желанное  ему  письмо,  стало  понятно,  что  у  него  едва  хватает  сил,  чтобы  держать  его  в  руках,  но   их   уже  не  осталось,  чтобы  видеть,  читать  и  даже   просто  смотреть.  Да  если  бы  и  остались  эти  силы,  то  разве  возможно  было  прорваться   сквозь  стену  тотальной  лжи,  продуманной  и  целенаправленной,  выстроенной  вокруг  него  если  и  не  во  спасение,  то  хотя  бы  в  успокоение…