1-3. Сага 1. Глава 1. О корнях

                О  КОРНЯХ   
     Он  появился  на  свет  в  деревне  Варковичи,  находящейся  вблизи  старинного    города  Слуцка,  о  котором  в  «Повести  временных  лет»  под  1116 годом  упоминается,  что  князь    имярек  такой-то  (кажется,   Глеб,  князь  минский)  «воевал  дреговичи  и  Случеск  пожег».  Был  он (не  князь,  конечно,  а  новорождённый)  третьим,  последним  из  выживших  детей  в  крестьянской  семье,  а  родился  1 (14) декабря 1893  года.  В  святцах  в   этот  день  особо   почитается  пророк  Наум,   что  из  так  называемых  «малых  пророков»,  но  зато  самый  значительный  из  них,  считающийся  первым  сразу  после  пророков  великих.
       К  началу  декабря  на  крестьянских  подворьях  того  края как раз  заканчивается  т.н.  «сельскохозяйственный  год»,  т .е.  и  уборочная  страда  по  всем  культурам,  и  заготовка  припасов  на  зиму  для  семьи,  для  скота  и  какой-то  минимум   на  продажу;  заканчивается  и   сев  озимых,  и  подготовка  зяби;  можно    браться  за  ремонт   инвентаря,  починку  сбруи,  другие  ремёсла,  подсобные  работы  и  отправляться  на промыслы. Ну  а дети,  не  отвлекаемые  в  эту  пору  ни  на  помощь  в  хозяйстве,  ни  летними  забавами  «на  свежем  воздухе»,  отправлялись  в  школу  -  кто-то  весьма  неохотно,  а   иные  с  великой  радостью. 
     Родители,  отправляя   их  под  присмотр  учителя   (по-белорусски «настаунiк»,  которого  иногда  местное  население  называло  также «дарэктар»,  поскольку  он  являлся  единственным,  а  следовательно, и  главным  лицом  в  «школе»),  с  надеждой  напутствовали  их: «Пророк  Наум  наставит  на  ум».  То  есть  на  школу  возлагались   определённые  надежды:  если  и  не  как  на  «социальный  лифт»,   способный  «вывести  в  люди»,  избавив  любимое  дитя  от  беспросветной  и  тяжкой  крестьянской  доли,  то  по  крайне  мере  как  на  нечто  дисциплинирующее,   отвлекающее  и отучающее  детей  от  шалостей.  Так,  наверное,  приговаривали,  провожая  своих  детей  в  школу,  и   мои  дед  и  бабка.  Школа  же  была  в  лучшем  случае  церковно-приходская:  какой  же  ещё  другой  быть  в деревне?
        Деду  к  тому  времени  уже  минуло   за   сорок  -  он  родился  ещё  при  царе  Николае I,  знававшем  Пушкина,    в  1851  году,  а  бабушка  была  едва  ли  намного  моложе.  Конечно,  они,  как  и  многие  крестьяне,  чаяли  видеть  своё  дитятко  человеком  более  образованным,  чем  сами  они,  и  снискавшим  лучшую,  чем  у  них    самих,  долю.  Может  быть,  это  явилось  и  одной  из  причин,  по  которой  уже  немолодые  родители  согласились  на  предложенное  батюшкой  имя  для  новоявленного  раба  Божия  -  Наум.  Впрочем,  вряд  ли  их собственный  выбор  мог   играть  какую-то  особую  роль  перед непререкаемым  авторитетом  священнослужителя.  Старших  детей  звали,  соответственно,  Яков  и  Елена.  Имя  бабушки  было  Марина  Васильевна (узнать  её  девичью  фамилию  я  так  и  не  удосужился;  да  и  вряд  ли  где-либо  сохранились  какие-то   метрические  записи  на  той  земле,  по  которой   прокатывались  волны  беспрерывных  войн,  оккупаций,  революций  и  контрреволюций)… 
        Бабушка,  хотя  и   крещёная  в  православной  вере,    жила  человеком  скорее  неверующим,  сильно  сомневающимся  даже   в   основных  церковных  догматах. Так  во  всяком  случае  рассказывал  о  ней  позднее  мой  отец.  Видимо,  не  последнюю  роль  в  этом   «стихийном» атеизме  неграмотной  крестьянки  сыграли  условия  её  нелёгкой  жизни;  какими-либо  иными  причинами  я  объяснить  данный  факт  не  могу.  А  деда  моего  величали  Дмитрием  Демидовичем.  Об  уровне  его «религиозного  сознания»  мне  ничего  не  известно.  Впрочем,  вряд  ли  в  этом  отношении  он  так  уж   сильно  отличалсяя  от   своей  супруги  -   это  подсказывает  мне  моя  «интуиция».
        Почти  во  всех   областях   Беларуси  в  сельской  местности,  помимо  имён,  наречённых  батюшкой  при  рождении,  почти  за  каждым  взрослым  человеком  стихийно  закреплялось  ещё  определённое  прозвище,  или,  лучше  сказать,  кличка  (т. к.,  между  прочим,  белорусское  слово  «прозвiшча»  в  переводе  на  русский  означает  именно  «фамилия»),  которая  (кличка)  имела  преимущественное  хождение  в обыденной  деревенской  жизни;  её  знали все  местные,  а  вот   официальную,  гражданскую  фамилию  того  или  иного  односельчанина  назвать  чаще  всего  затруднялись:  это  скорее  прерогатива  полиции  да  ещё  фискальных  ведомств.
       Не всегда  легко  разобраться ,  почему  то  или  иное  прозвище (уличная  кличка)  изначально  прилипало  к тому  или  иному  человеку  и  закреплялось  за  членами  его  семьи  и  потомками.  Иногда,  за  давностью  их  происхождения, даже  трудно  объяснить,  что  они  обозначают.  Чаще же  всего это  какие-то  смешные  прозвища, связанные  с   определёнными  чертами  характера, внешними  приметами  человека  или  какими-то  запечатлевшимися  в  памяти  людей  событиями,  в  которых  он  участвовал.   Нередко  это  что-то   вроде  тотемных  имён,  может  быть,  оставшихся  ещё  с  родовых  времён  и  связанных  с  названиями  животных,  иногда  даже  домашних,  но  чаще  диких  -  зверей  и  всякой  иной  живности:  птиц,  грызунов,  рептилий  и  т.п.    Бывало  и  так,  что  прозвища    носили  весьма  обидный  характер,  уничижительный  и  даже  порочащий.  Да  что  уж  тут  поделаешь:  на  чужой  роток  не  накинешь  платок,  и   молва  людская  -  стихия  почти  неуправляемая.  Должно  быть,  кто-то  из  предков  очень  насолил  когда-то  землякам,  и   никто  не  может  сказать,  до  какого  колена   будет  аукаться  такая «заслуга»  его  потомкам…
      Но  у  моих  деда  и  бабки  такой  деревенской  клички  почему-то  не  было.  Или  семейные  предания  не  считали нужным  фиксировать  и  передавать  их?  А  может  быть,  действительно  не  было, потому  что  уже  сама  по  себе  официальная  гражданская   фамилия  являлась  достаточно  «запоминающейся»  что ли,  маркированной  и  потому  не  нуждающейся  в  каких-то  дополнительных  знаках  или  «этикетках».  Однако  надо  сказать,  что  она  не  являлась  и  такой  уж  редкостной:  в  1990  году  я   насчитал на  Варковицком (д. Варковичи)  кладбище  не  менее  22  надгробий  с   фамилией  «Маглыш».
       Правда,  других  фамилий,  каждой  в  отдельности,  было  всё-таки  много  больше:  Басалыга,  Бородич,  Валетко,  Грицкевич,  Гончарик,  Гуринович,  Дереча,  Дубалеко,  Костюкевич,  Листопад,  Лужевич,  Мошко,  СтепанОвич…  Согласитесь,  что  и   среди  этих  фамилий  немало  «маркированных».  Есть  и  такие,  которые  вписаны  в  историю  -  либо  советскую,  либо  в   «антисоветскую».  Но  об  этом  как-нибудь  потом.
      И  всё-таки деревенское  прозвище у Дмитрия Демидовича  Маглыша  имелось,  скорее даже  не  прозвище  в  здешнем  традиционном  понимании,  а  прозвание  (или  даже  «звание»):  односельчане  за  глаза  называли  его  Дзмiтрок  Разумны;  последнее прибавление  переводится  с  белорусского  как  «умный,  мудрый».  Может  быть,  из-за  того,  что  в  деревне  у  себя  он  был  то ли «десятским»,  то  ли  даже  «сотским»,  то  бишь  «руководителем» («кiраунiком») – пусть  себе  и  самого низшего  уровня,  но  всё-таки…   
   Между  прочим,  из  августейших  особ  русской  истории  я  знаю  лишь  одного,  за  кем  утвердилось  подобное  «одобрительное»    прозвание  -  Ярослав  Мудрый , а то всё  - Тёмный,  Грозный,  Кровавый   или,  в  самом  лучшем  случае,  Великий…
       Заканчивая  о  фамилии,  сделаю  два  добавления. Неподалёку  от  Слуцка  есть  деревня Маглыши,  но  ныне,   как  говорят,  в  ней  нет  ни  одного  жителя  с  такой  фамилией.  Этимология  слова  «Маглыш»  неясна.  Проф.  Владимир  Иванович  Максимов  (из  Политехнического)  осторожно  замечал,  что  в  некоторых  белорусских диалектах  так  или  подобно  называют  крупную  бабочку  - «махлыш».  Отец  высказывал  предположение,  что  в  основе  может  лежать  значение  «магiлiць»,  т.е.  выполнять действия,  связанные  с  погребением.  Сам   же  я  склонен  видеть  в  основе  этого  фамильного  имени  общий  для  многих  индоевропейских  языков  корень   -  «маг,  мог,   might,   maht»  со  значениями  «могущий,  могущественный,  магический»,  хотя,  конечно,  больших  оснований  настаивать  на  этой  версии  у  меня  нет.
        Где-то  в  Боснии   расположена  планина  (цепь  гор),  примыкающая  к  Дипарским  Альпам.  Важнейшие  из  горных   вершин    в  них   -  Радуша (2000 м),  Иван-планша  и Белашница (2115 м).  Наиболее  же  возвышенные  точки  представляют   Маглыш, поднимающийся  на  2300  м  над  уровнем  моря,  и  соседний  с  ним  Дормитор  на  черногорской  границе,  имеющий  2600 м  высоты. Эта  «альпийская»  ремарка  как  будто  подкрепляет  именно   мою  «версию»…
        И ,  чтобы  не  возвращаться  больше  к  этой  теме,  уместно,  пожалуй,  сказать  ещё  вот   о  чём.  В  авторских  каталогах  Библиотеки   Академии  наук  (СССР)  мне  встречалась  фамилия  Маглий  и,  кажется,  ещё  Маглив,  обе,  судя  по  всему   - западноукраинского  происхождения,  причём    вполне  в  этом  смысле  «классические»  для  тех  местностей.  По  законам  фонетического  перехода  не   исключена  возможность   преобразования  полугласного  Й   в  шипящий  сибилянт  Ш  -  вот  вам  ещё  одно  толкование.
     Это  последнее  моё  предположение  в  каком-то  смысле  подкрепляет  ещё  одну  отцовскую  «гипотезу»,  а  именно    о  том,  что  первые  носители  родового  имени  «Маглыш»  проникли  на   территорию  современной  Беларуси,  поднимаясь   вверх  по  течению  рек  Припять  и  Случь;  а  миграцию  свою  они  начали  откуда-то  с  Волыни,  из  мест  первоначального  расселения  племён  дулебов.  Да-да,  тех  самых   дулебов,  которых   якобы  истребили  легендарные  обры.  Или  наоборот.   Выходит,  что  истребили  не  до  конца.  Но  в  любом  случае  «генеалогия»  выходит  довольно  славная…