1-5. Сага 1. Глава 1. На рубеже веков

                НА  РУБЕЖЕ  ВЕКОВ
        По-моему,  у  Блока  есть  строки:  «Век  девятнадцатый,  железный,  воистину  жестокий  век…»   И,  кажется,  это  из  его  неоконченной   поэмы   «Возмездие».  Мало  у  кого  из  поэтов  было  такое  глубинное  чувство  истории  и  народа.  Но  эту  свою   поэму  он  начал  писать,  кажется,  ещё  до  русско-японской  войны.  Когда  же  он  «погрузился»  в  следующее  столетие  и  всего  лишь  на  одну  пятую  всей  его  глубины,  он –  я  в  этом  почти  уверен – конечно  же,  стал  думать  о  предшествующем  веке  совсем  по-другому,  т.  к.  уже   имел  возможность  сравнивать  его    текущим…
        Вернёмся,  однако,  в  1893-й год…   В   этот  год  родились  также  Мао-Дзедун,  Маяковский,  Тухачевский  и,  конечно  же,  миллионы  других  людей,  известных  и  неизвестных.  Это  ещё  до  воцарения    Николая II,  это  ещё  при  Александре  III  «Миротворце»,  ещё  до   попыток  передела  мира,  до  англо-бурской  войны,  до  Всемирной  выставки  1900  года  в  Париже,  до  американо-испанской  войны  1898  года   и  ещё  до  много-много  чего.  Не  существовало   еще ни  аэропланов  братьев  Райт,  ни  радио  профессора  Попова,  ни  устройства  Маркони,   ни  кинематографа  братьев  Люмьер.  Первые  автомобили  («самокаты»)  Даймлера - Бенца  с  бензиновым  двигателем  казались  ещё   диковиной   даже  в  технически  самой  передовой  стране  того  времени  -  Германии. 
       Россия  же  оставалась  пока  страной  в  значительной  степени  патриархально-лапотной,  сермяжно-соломенной.  Еще  не    построили  Великий   Сибирский  путь,  не  появился  пока  и  знаменитый   русский  золотой  червонец,  по  надёжности  превосходивший    французский  франк  и  британский  фунт  стерлингов.  Россия  прозябала  в  своей  «традиционной»  научно-технической  отсталости,  в  относительной  бедности   сравнительно  немногочисленного   городского  населения  и  при  ужасающей  нищете  многомиллионной    массы  малоземельного   крестьянства.  Социальный  эгоизм  имущих  и  властвующих,  упоительно  беспредельный,  доходил  до  полного  самозабвения,  до  полной  атрофии  чувства  своей  исторической  и  государственной  ответственности.    В  столицах  блестящий   царский  двор,   самодовольное  демонстрирование  роскоши  и  богатства,   угар  декаданса  и  прочих  модных,  завезённых  из  Парижа,  Лондона  и  Берлина,  культурных  новинок,  а  в  деревне  -  земельный  голод,  примитивнейшие  методы  хозяйствования,  дедовская  агротехника,  низкая  урожайность,  почти  систематические  засухи,  недород,  недоедание,  а  время  от  времени  и  вовсе  голодный  мор,   не  говоря  уже  об  антисанитарии,  эпидемиях   отнюдь  не  редкой  холеры  и  прочей  заразы.
       Дзмiтрок  Маглыш  владел,  кажется,  моргом,  т. е.   полным  (на  то  время)  наделом  -   4-мя  десятинами  земли  во  всех  угодьях.  Впрочем,  наверняка  о  размерах  его надела  сказать  не могу.  Надо  при  этом  учитывать,  что сюда  входила  не  только  пахотная  земля, но также  и  т.н.  «выгон»,  т.е.  пастбищная  и  сенокосная.   Кажется,  он  имел  для  порубки  также  и  «свой»  участок  леса.  Но  всё  равно:  4  десятины    -  это  тебе  не  прежние  «полволоки»,  и  для  уверенного  хозяйствования  в  наших  широтах,  что  называется,  земли  в  обрез. 
        Вот  про  лошадей  знаю  точно,  что  их  у   него  всегда  водилось  не    меньше  двух,  а  если  больше,  то  не  постоянно,  не  регулярно,  а  лишь  изредка.  С  коровами,  скорее  всего,  обстояло  так  же.  Естественно,  что  имелась   и  вся  остальная,   более  мелкая  живность – свиньи,  куры;  про  гусей  и  уток  ничего  определённого  сказать  не  могу,  скорее  всего  эту  водоплавающую  птицу  в  хозяйстве  не  держали  по  причине  отсутствия  в  округе  подходящего  водоёма:  ни  озерца,  ни  мало-мальской  речки,  даже  пруда  (сажалкi)  поблизости  не  наблюдалось.  Возможно,  держали  ещё  овец,  но  в  семейных  рассказах  они  не  упоминались  -  как  говорится,  «история об  этом  умалчивает».
       По   местным  меркам  дед  считался «заможным  гаспадарам»  и  уж  никак  не  бедняком.  А  при  большевиках,  когда  бедность  стала  почитаться  едва  ли  не  первейшей  добродетелью,  он  вообще  уже  смотрелся  богатеем  и,  следовательно,  почти  кулаком-мироедом.  На  самом  же  деле  его  семья,  что  называется,  едва  сводила  концы  с  концами:  жита  не  всегда  хватало  до  нового   урожая,  свежее  мясо  бывало  только  при  забое  какой-нибудь  скотины,  в  остальное  же  время  приходилось  в  лучшем  случае  довольствоваться  солониной,  а  чаще   и   вовсе  обходиться  без  мяса.
      В  общем,  кое-как  перебивались  с  хлеба  на  квас,  а  с  кваса  на  воду.  Всегда  жили  бедно,  питались  скудно,  а  ближе  к  весне  и  летом  до  нового  урожая  -  едва  ли  не впроголодь.  Даже  на  пахоте,  на  сенокосе,  на  молотьбе,   то  есть  на самых  тяжёлых  крестьянских  работах,  приходилось  иногда  довольствоваться  самым  малым:  картошка  да  дешёвая,  залежалая  и «проржавевшая»  селёдка  -  вот  и  весь   харч  работника.  Отец  часто  вспоминал  эти  картины  тогдашней  «сельской  идиллии».
     Несмотря  на  все  эти  невыдуманные    трудности  в  жизни  оставалось  место  и  для  шуток.  Правда,  подчас  они   оборачивались  -  особенно,  если  примерять  их  на  современные  представления  -  почти  жестокостью.  Недоеденную  селёдку  («сялядца»)  ребятня  скармливала   домашнему  псу  и  потом  потешалась  над  тем,  как  бедное  животное  тщетно  пыталось  утолить  мучившую  его  жажду  и,  отчаявшись  в  этом,  начинало  злобно  «брахаць  на  ваду».  Деревенские  нравы,   как  видим,  и  тогда  не  отличались  особой  утончённостью…
         Хатка  у  деда,  срубленная  ещё  в  начале  19   века,  была  плохонькая,  крошечная,  в  одну   «камору»  (комнату),  низенькая  и  подслеповатая,   с  маленькими  окошечками  в  двух  стенах  -  два  на  юг,  два  на  запад,  к улице.  Полов  в  привычном  понимании  не  предусматривалось,  т.е. деревянных,  дощатых,  а  устраивался   земляной,  утрамбованный,  застилаемый  в  особо  «торжественных»  случаях  свежей  соломой.  Таково,   впрочем,  было  большинство  крестьянских  хат  в  этой  местности.  Уж   не  знаю,    чем  это  можно  объяснить:  то  ли  «традицией»,  то  ли    дороговизной   строительного   леса  в  этом  в  общем-то  безлесом  крае  или  всем  этим  вместе,  что  скорее   всего.  Говорю  о  дедовской  хатке   уверенно,  хотя  в  глаза   её   не  видел,  но  вряд  ли  она  была  лучше   той,  что  встала  на  её  месте  в  (?)1936   (кто  её   «ставил» ?  Яков ?) году  и  сохранялась  до  конца  90-х (?),  а  эта  была,  прямо   скажем,  так  себе и,  скорее  всего,  сохраняла  многие  родовые  черты  своей  предшественницы…      
              В  общем,  избы  в  Варковичах  выглядели  неважнецко,  они  весьма  убедительно  и  красноречиво  говорили  просто  о  господствующей  здесь  вопиющей    бедности,  а  не  о  каком-то  «уровне  благосостояния»  местного  населения.  Соответственно,  и  быт  в  таких  жилищах  был  далёк  от  каких-либо  понятий  о  комфорте  или   хотя  бы  об  удобствах:  земляной  пол,  даже  не  предполагал   мытья,  лишь  изредка  менялась   на  нём  соломенная  подстилка.  Близкое,  даже  слишком  близкое  соседство  домашних,  но  всё-таки  животных,  своим  числом  много  превосходящих  число  жильцов,   тоже   давало  о  себе  знать.    Не  нужно    большого  воображения,  чтобы  живо  представить  себе  условия  ежедневного  быта  в  такой  среде  обитания,  а  также  сопровождающие  его  звуки и,  главное,  запахи…
        Но  несмотря  на  всю  эту  беспросветную  бедность,  коней  дед  всегда  держал  хороших,  и  как  признавали  односельчане ,  из  всей  деревни,  а  может,  и  округи  - лучших.  Имел  он  такую  сердечнуюю  слабость  -  был  заядлый  и  неисправимый  лошадник.  Своих  немногих,  но  добрых коней  он  холил  и  жалел,  старался  даже  не  слишком  утруждать  их  работой.  Может,  потому  и  не  богател.  Да  ведь  известно:  далеко  не  все  и   далеко  не  всегда  стремятся  именно  к  богатству,  но  дюжинным   натурам  это  трудно  понять.
        Рассказ  о  дедовой  хате   нужно  дополнить  одной  существенной  подробностью.  Когда  в  1936  году  разбирали  её,  чтобы  на  этом  же  месте  сложить  новую (а  85-летний  дед  перебрался  к  тому  времени  жить  в  семью  отца,  работавшего  в  дер.  Богушёвка  под  Могилёвом),  и  когда  добрались  до  нижнего  венца,  из   него  извлекли  бревно,  на  котором  обнаружили  надпись (рассказчик  не  уточнил,  в  какой  «технике»  она  была  выполнена  -  то  ли  смолой,  то  ли  топором,  то  ли  ещё  как),  гласившую  о  том,  что  «дом  сей  рубил  Роман  Маглыш  в  1812   году». 
      Если  принять  во  внимание,  что    женатые  сыновья  «отделялись» от отцов   где-нибудь  в   возрасте  35-40  лет,  то  выходит,  что  Роман   этот  родился  около  1775  года,  т.е.  на   75-80  лет  раньше  Дмитрия  Демидовича  и,  следовательно,  мог  приходиться  последнему  скорее  всего  не  дедом,  а  по  меньшей  мере  прадедом  или  даже  прапрадедом,  моему  отцу  -  прапрапрадедом,  а  мне,   самое  большее,  соответственно,  прапрапрапрадедом.  Древнее  этого  предка  о  варковицких  Маглышах  ничего  достоверного,  а  тем  более  доподлинного  не сохранилось.
        Для  этносов,  имеющих  письменность,  это  вполне  нормально  -  сохранять  устное  предание  на  глубину  не  более 4 – 5  поколений  предков.  Остальное  «передоверяется»  письменным  свидетельствам,  чтобы  не  «перегружать»  историческую  память  поколений  последующих.  Совсем  иное  дело  у  народов  бесписьменных -  там  устная  традиция  сохраняет  память  иногда   о  15 – 20  поколениях,  редко  -  больше.   Так  что  наша  «родословная»,  как  у  всех  крестьян,  ничего  особенного  собой  не  представляет.
       Зато  нрав  у  деда  был  ещё  тот!    Под  стать  аристократу  из  аристократов.  Дед  Дзмiтрок  запомнился  всем,  кто  его  знал,   как  человек  очень  немногословный,  даже  несколько  мрачноватый,  но  при  этом  добрый,  отзывчивый,  заботливый,  и  не  только  по  отношению  к  своим  детям  и  жене;    впоследствии  это  отмечала  в  частности его  сноха  Женя,  т. е.  наша  будущая  мама.
      И  ещё ему  было  непросто  справляться  со  своенравием,   когда известная   «вожжа»,  случалось,  попадала  в  известное  место.   Нет,  в  этой  черте  его характера  ничего  не  было  от  вздорности,  но  самолюбие  и  обидчивость  его  при  этом  доходили  до  болезненности.  Если,  например,  за  общей  семейной  трапезой  чьё-то  поведение  или  высказывание  оказывалось  ему  не   вдоль,  а  поперёк,  он,  ничего  не  говоря,  нарочито  громко  ронял  на  незастланный  стол  свою   оловянную  ложку  (миска  была  общей  для  всех)  и ,  едва  она  успевала окончательно  брякнуться  о  столешницу,  тотчас  прекращал  еду  и  молча  и  неторопливо  удалялся.  Всем  сидящим  за  столом  оставалось  только  гадать  о   причине  его   то  ли  сдерживаемого  гнева,  то  ли просто  неудовольствия…
         Конечно,  такие  проявления  «характера»  производили  на  всех  присутствовавших  гнетущее  впечатление,  оставляя  в  душе  тяжёлый  осадок.  А  бабушке  Марине  Васильевне  нужно  было  ещё  отгадать,  или,  как  сейчас  принято  выражаться,  «вычислить»,  эту  «причину»,  чаще  всего  просто  надуманную  мнительным  дедом,  высосанную,  что  называется,  из  пальца,  а  потом  ещё  стать  посредницей-примирительницей  между  «враждующими  сторонами»,  отмолить  у деда чью-то  вину,  часто  вовсе   не  существующую,  улестить,  задобрить  мужа,  чтобы  вернуть  в  семью  мир  и  покой.  Делать  это  ей  приходилось  видимо,  часто,  так  что  эта  черта  дедовского   характера  стала  известна  всем  его   домочадцам.
        Страдал  от  этого  больше  всех  других  скорее   всего  сам  же  дед.  Но  поделать  с  этим  он  ничего не  мог:  или  не  умел он  отказать  себе  в  этой  прихоти,   или  не   хотел.  Известно  ведь,  что  ни  за   что  другое  люди  не  цепляются  так  крепко,  как за  свои  недостатки  и  слабости.  И  ничто  другое  не  оберегают  от  критики  и  последующего  исправления  столь упорно  и  рьяно,  как  именно  свои  действительные   и  для   всех  очевидные «изъяны».
      Таким  его  все  и  запомнили,  во  всяком  случае   его  домашние:  мой  отец,  а  позднее  и  мать,  а  также  старшие  мои  -  сестра  и братья. (Царствие  им  Небесное  -  всем,  помянутым  выше!)  Самому  мне  деда знать  не  пришлось:  он  умер  86  лет  от  роду,  если  верить  рассказам   родных,  не  потеряв  ни  единого  зуба (?!);   по  семейной  легенде,  у  старика  до  самой  смерти  их  сохранялось  ровно тридцать  два  - и  все  ровные,  плотно  пригнанные  друг  к  другу  и  белые  как  чеснок!  (мне,  носящему  зубные  протезы  с  70  лет,  верится  в  это  с  трудом),  и,  будто  бы,  без  единого  седого  волоса на  голове  и  в  бороде  (что  решительно  опровергается,  впрочем,  посмертной  его  фотографией).    Про  седину  -это,   конечно,  преувеличение,  явная  гипербола,  т.к.  на посмертной  фотографии  лежащего  в  гробу  деда  седина  всё-таки   явно  просматривалась.
     Но  если  родилась  такая  легенда  о  нём,  значит  на  то  были  какие-то  серьёзные  причины;  она  не могла  появиться  просто  так,  ни  с  того  ни  с  сего,  что  называется,  на  ровном  месте.   А    умер  он  «крестьянином-единоличником»,  каковым  являлся  по  своему  глубокому  убеждению,    так  и   не признав  (словно  предвидя  их  недолговечность)  колхозов,  этой  новой  формы  «социалистического»  крепостничества.
       Умер  он  в  1937-м  (а  годик-то  каков!),  уже  после  утверждения  «сталинской»  1936  года   Конституции,  «конституции   победившего  социализма», как   её  тогда  именовала  официальная  пропаганда.  А   родился-то  ведь  ещё  за  10  лет  до  Высочайшего  Манифеста  об  освобождении  крестьян (по  существу  -  от  рабства),  ещё  при  Николае  I  Павловиче  («Палкине»),  внуке  Екатерины  Великой,  в  1851  году.  Подумать  только:  ещё  до  Крымской  войны!
     Только  одна  человеческая  жизнь,  а  сколько  она  «царствований  вобрала  в  себя  и  сколько  вместила  исторических  эпох:   Николай  I,  Александр  II,  Александр III,  Николай  II,  Родзянко,  Керенский,  Ульянов-Ленин,  Рыков,  Джугашвили-Сталин!   Ничего  себе  списочек!  Впрочем,  и  сын  его  Наум  уже  успел  «причаститься»  к  части  этих  имён -  третьему  и  четвёртому  от  начала  перечня..  И  предстояло  ему  ещё  немало…
        Лет  6 – 8-ми  маленький  Наум  уже  мог  довольно  бегло  читать  газеты,  каким-то  образом  попадавшиеся  ему  на глаза,  скорее  всего  приносимые  в  это  крестьянское  семейство  кем-то  из  старших,  кто  наведывался  в   город  Слуцк.  В  них уже  печатались  фотографии  о  событиях  англо-бурской  войны,  которая  как раз  тогда  шла  на  юге  Африки.  Публиковались  и  фотографии   тогдашнего  президента  бурской  республики  Трансвааль  Паулуса  Крюгера,  бывшего  одним  из  популярнейших  руководителей   сопротивления  буров  британским  имперским  войскам.   Наверное,   рядом помещались  и  фотография  его  матери.  Иначе  откуда  могло  бы  появиться  в  устах  деревенского  отрока  сакраментальное  и  бессмысленное  на  первый  взгляд  и  беспрерывно  повторяемое  им  выражение:  «Мать  республики брезента»?  Должно  быть,  исходным  материалом  для  его  построения  послужила  подпись  под  фотографией: «Мать  президента  республики».  Эту   «мать  республики  брезента»   из  рассказов   отца  забыть  совершенно  невозможно!..
         Симпатии  всего   российского  общества,  всех  подданных  Российской  империи,  были,  как  ни  странно,  не  на  стороне  британской  короны,   а   на   стороне  ставшего  со  временем   совершенно  расистским  государства  буров,  к  тому  же  с  ярко  выраженной  республиканской  формой  правления,  хотя  сама  Россия  на  тот  момент  являлась  абсолютной  и  к  тому  же  совершенно  самодержавной  монархией.  Отовсюду  звучала  модная  тогда    сентиментальная  песенка:  «Трансваль,  Трансваль,  страна  моя,  ты  вся  горишь  в  огне…»,  распеваемая  обычно  жалостливыми  детскими  голосами  да  ещё  под  душещипательные   «аккорды»   шарманки.  О  мерзостях  расизма  и  апартеида  тогда  еще  было  не  принято  говорить,  да  о  нём  в  Российской  империи  мало  кто  имел   даже  хоть  какие-то  приблизительные  представления.