1-7. Сага 1. Глава 1. Незабываемая первая любовь

    НЕЗАБЫВАЕМА,    КАК    ПЕРВАЯ    ЛЮБОВЬ      
       Осенью  1913  года  Наум  Маглыш  прибыл  к  месту  своей  учительской службы; должно  быть,  в  октябре-ноябре,  не  раньше,  но  это  всё  равно много  загодя,  так  как    учебный  год  в  сельских  школах  начинался   традиционно  1  декабря  (по  действовавшему   тогда   в Российской  империи  юлианскому,  календарю).
           «Школа»,  в  которой  ему  предстояло    служить,    размещалась  вся  в  одной  светёлке  какой-то  избы,  хотя  «классов»  в  ней  было  два:   начальный   и  следущий  за  ним;  учеников  насчитывалось,   скорее  всего,  немного.   Да  и  тех  нужно  было  еще  созвать  под  свои  знамёна  знаний.   Некоторые  крестьяне  не  очень-то  охотно   отдавали  детей  в  школу,  во  всяком  случае  не   торопились  с  этим:  до  глубокой  осени  в  крестьянском   хозяйстве  находилась  работа  для  всех  рук,  в  том  числе  и  для  детских   -  лишних  не  было.   И  это  ещё  не  всё;  другая  причина  или  помеха  состояла  в  том,  что  вдруг  обнаруживалось,  что  детей  в  школу  отправить-то  и  не  в  чем,  ни  одежонки  мало-мальской,  ни  обутки.  В  общем,  приходилось   Науму  Маглышу  начинать  с  того,  чтобы  ходить   по  дворам,  разузнавать,  записывать,  ставить  на  учёт,  убеждать,  уговаривать,  увещевать.  успокаивать,  советовать,  а  кое  с  кем  обходиться  и  более   сурово  -  припугнуть,  заставить,  принудить…    А  самому-то   «мудрому»  увещевателю   и   «организатору»  ещё  не  исполнилось   и  20-и  годков.
         Наконец  он  наступил  -  этот  долгожданный   день  1  декабря  1913  года,  день  начала  занятий,   первый  по-настоящему  учительский  день  в  жизни  Наума, которая  оказалась  такой  длинной.  К  этому  дню  приурочивалось  также    и   начало  строгих  инспекторских  проверок, ожидание  которых   приводило  в  трепет  не  одну  учительскую  душу,  даже  привыкшую  уже   к  неусыпному  контролю  со  стороны  высоких  надзирающих  инстанций.  Нагрянула  такая   инспекторская  проверка  и  к  нашему  новоиспечённому  учителю,  который  являл  в  своём  лице  не  только  всю  имеющуюся  здесь  педагогическую  общественность,  но  одновременно  представлял  собой  и  всё  начальство,  так  как  именно  он  ещё  и  заведовал  школой  и  ответственность  за  все  могущие  быть  здесь  недочёты  лежала  только  на  нём  одном.  А  ведь  он  всего  лишь  сам   вчерашний  деревенский   парень  неполных  ещё  20-ти  лет  (впрочем,  как  раз  сегодня   ему  и  исполняются   эти  самые 20).  Фонвизинскому  Митрофанушке  тоже,  кажется,  было  около  того,  и  он  всё  ещё  считался   «недорослем»,   а   тут  такая  ответственность:  представляете,  «три  в  одном»  -  начало  учебного  года,  инспекторская  проверка  и  плюс  собственный  «юбилей»,  и  всё  это  в  один  день!
           Учитель  -  по-беларусски  «настаунiк», т.е.  он  не  только  учит,  но  ещё  и  наставлает детей,  руководит  жизнью  своих  подопечных,  являясь  для  них  своего  рода  вожатым,   дающим  главное  направление  в  жизни,  руководителем, «кiраунiком».  Эта  профессия  в  этой  стороне  и  в  этом  народе  воспринималась   как  некая   особая  миссия,  сопряжённая  с  высоким  авторитетом  и  почти  безграничным  доверием  со  стороны  родителей,  посылающих  своих  детей    в школу  и  всецело  ей  доверяющих.  Без  малейшего  преувеличения  можно  сказать,  что  более   высоким  авторитетом  в  белорусской  деревне,  чем  местный  учитель,  не  обладал  никто… 
         У  горьковского  героя  пафос  относительно  имени  «Человек»  эвучит  довольно  напыщенно  и  фальшиво,  тем  более  из  уст  вчерашнего  мошенника  и  вора.  А  вот  про  белорусского  сельс  кого  учителя  без  всякой  натяжки  можно  было  сказать:  «Настаунiк»  -  это  звучит  гордо!»   Сегодня -  1  декабря  1913   года -  Наум  отвечал  за  «всю  школу»  и  за  вверенных  ему  детей.
          И  50, и  60,  и даже  70  лет  спустя  он  рассказывал  об  этом  дне  и  этом  эпизоде  жизни  с  неподдельным  волнением,    энтузиазмом  и  с  нескрываемой  гордостью.  А  гордиться  ему  действительно   было  чем:  из  нескольких десятков  проверенных  в  учебном  округе  школ  занятия  своевременно,   т.е.  точно  в     срок,  в  назначенный  день – 1 декабря,   начались  только  во  вверенной  ему  школе.  Это  обстоятельство не  то  что  бы  сразу  обеспечило  молодому  учителю  одномоментную  славу,  но  всё-таки  заложило  неплохую  основу   для  его  репутации  признанного  профессионала  в  своем  деле.   И,  что  самое  главное,   дало  ему  хороший  повод   для  самоуважения  и  увереннности  в  своих  силах  и  возможностях. 
         Надо  сказать,  что  и  позже  на  протяжении  всей  своей  профессиональной  жизни  он  всегда  пользовался  высоким  уважением  коллег  -  и  как  педагог,  и   как  человек.  И  это   несмотря  на  его  всегдашнее  стремление  держаться  особняком,   Причём   это  ни  в  коем   случае  не  являлось  ни  высокомерием,  ни  отчуждённостью,  ни  даже  отстранённостью  -  просто   вот  такое  «самостояние»,  что  ли.  Никогда  не происходило  так,  чтобы  он  абсолютно  «сливался»  с  окружением,  становясь  в  нём  неразличимым,  никогда  не  было  и  так,   чтобы  он  безоглядно  и  бездумно   разделял  какие-то  «общие»  мнения,  находя,  что  чаще  всего  это  не  что  иное,  как  просто  «общее  место»  плоского  недомыслия, иногда  называемого  почему-то  «здравым  смыслом»  (не  путать  со  здравомыслием,  предполлагающим  как  минимум  свободу мысли).   На  всё  вокруг  он  взирал  как  бы  со  своей  собственной  колокольни…
       Была   в  нём  какая-то  изначальная  цельность,  первозданность  что  ли:  глядя   на  него,  трудно  было   избавиться  от  ощущения,  что  он  словно  вытесан  из  монолита,  что  исключает  возможность  каких-либо  переделок,  исправлений,  дополнений  или  улучшений  без  риска   нарушить  оригинальный  замысел  Творца.  Хорошо  это  или  плохо,  судить  не  берусь,  но  отец,  как  мне  казалось  тогда (а  сейчас  я  в  этом  почти  уверен),  оставался  одним  и  тем  же,   причём  не  только в  чём-то   главном,  так  сказать, основополагающем,  но  и  в  мелких  чёрточках  характера,  в   каких-то   бытовых  привычках, пристрастиях.  Или  это  присуще  всем  людям,  является   общим  для  всех  и  неотъемлемым  свойством  каждой  личности?  Не  зря  же  говорят:  каков,  мол,  в   колыбельке,  таков  и  в   могилке.
          В  этой  своей  первой  школе  Наум  Маглыш  исполнял  три  «должности»:  «настаунiка»,  «дарэктара»  и,  кроме  того,  должность    учителя  Закона  Божия,  так  как  настоящего  батюшки-священнослужителя  для  этого почему-то  не  нашлось.  За  учительство  ему  полагалось  жалование  в  30  рублей,  а  за  незначительный  «довесок»  в  виде  Закона  Божия  аж  целых  15  рублей,  в  итоге  его  месячный  доход  составлял  немалую  по  тем  временам  сумму,  сопоставимую  с  заработком  квалифицированного  столичного  рабочего-металлиста,  что  давало   основание  не  только  для  вполне  обоснованной  гордости ,  но  и  для  ощутимой  материальной  уверенности.   Ни  до,  ни  после  у  него  никогда  не  было  такого  приличного  заработка  -  вот  что  такое  1913  год  в  Российской  империи!   И  что  такое  обеспеченный  золотом  русский  «червонец»…
         Отец  много  раз  пытался  объяснить  нам,  детям,  что  означали  тогда  эти  45  рублей (золотом?)  по  их  покупательной  способности.   И  на  какую бы  группу    товаров  он  ни  переводил  свои  сравнения,  получалось,  что  на  те  деньги  можно  было  купить  их  больше,  чем   на  две-три  зарплаты  современного  советского   профессора:    будь  то  парная  говядина,  хромовые  сапоги  или  «монополька»  двойной  очистки.   Сравнения  эти  производили  на  нас  впечатления   разительные   до  неправдоподобия,  так  что  тогда  мы  и  не  придавали  им  особого   значения,  полагая  их  непроверяемыми  выдумками    тех,  кто  жил  ещё  при  царе-Горохе… 
          В  общем,  начавший  столь  благополучно  свою  карьеру   «вясковы   настаунiк»,  он  имел  все  основания  полагать,  что   его  ожидает  если  и  не  блестящее,  то  всё же  неплохое  будущее,  в  котором  он  в  обозримые  сроки   вполне  способен  преумножить  свои  трудовые  доходы  до  желаемого  и  вместе с  тем  какого-то  разумного  уровня.  А  учительская  работа  ещё  чем  хороша:  она  вынуждает  к  постоянному  и  непрерывному  познанию;  вот  почему  народная  мудрость  вполне  справедливо  гласит:  «Учи  других  -  и  сам  поймёшь».   
         Между  тем  так  называемая  «судьба»,  снисходительно   улыбаясь  этим,   в  общем-то  более  чем  скромным,  мечтаниям.  двадцатилетнего  юноши,  готовила  совсем  иной   поворот  событий.   Мало  кто  мог  тогда,  в  1913-м,  предполагать  для  России   развитие    по  каким-то  слишком  уж  мрачным  «сценариям»:  страна  отметила  300-летие  преодоления  Смутного  времени  и   благоденствия  уже  вполне  устоявшейся  династии,  империя  находилась  на  подъёме  -  экономическом,  политическом,  культурном.  Европа  увидела  «русские   сезоны»  Сергея  Дягилева  и  Анну  Павлову,  была  под   влиянием  идей  Толстого,  новой  эстетики  Чехова.  Лазурный  берег,  Ниццу  и  Канны    наводняли   не   только  самые  именитые  представители   русской  столичной  знати,  но  и  расплодившееся  племя  не  менее  самодовольной  русской  «творческой  интеллигенции»,  свободно  изъясняющейся  на  европейских  языках  и  потому  причисляющей  себя  к  просвещённой  Европе.
          Т.н.  «мыслящая  Россия»  буквально  упивалась  своим  блеском,  великолепием,  свободомыслием  и, конечно  же,  непременным  при  этом  французским  шампанским  «вдова  Клико»  вкупе  со  свежайшими  нормандскими  устрицами.  Были  при  этом,  наверное,  и  «мрачные   пророки»  -  как  же  в  России  без  них!     Но  только  где  они,  да  и  кто  бы  стал  к  ним   всерьёз  прислушиваться  на  этом  всеобщем  празднестве  европейских   ценностей!  Между  тем  за  порогом   уже  стоял  год   1914-й…
         Но  эту  свою  первую  школу  он  любил  и  вспоминал  не  только  потому,  конечно,  что  она  сразу  дала  ему  достаток  и,  как  следствие,  самоуважение.   Здесь  он  вперве  познал  вкус  и  сладость  учительского  труда,  соединяющего  учителя  и  ученика  в  их  общем  стремлении  к  знанию,  и  этот  порыв  оставил  в  его  душе   незгладимый  след.  Не  раз  он  повторял  потом,  что   первая  школа  -  это  как  первая  любовь:  она  не  забывается  никогда…

   \Ego  - другой  шрифт\  Под  впечатлением  от  этой  отцовской  сентенции  я  в  своё  время  написал  для  Африканской  редакции  Московского  радио  материал  о  своей  «первой  школе»,  а  именно  о  своих  первых  студентах-сенегальцах  на  подготовительном  факультете  Кубанского    сельскохозяйственного  института  (Краснодар).   Этот  мой  материал  даже  отметили  на  Радио  каким-то   дипломом  и  денежной  премией,  а  затем  частично    опубликовали   по-французски  в  газете  «Московские  новости»   в  «пушкинском»  номере  от 6  июня  1970  года.  Материал  я  озаглавил  «Сенегал  -  моя  первая  любовь»,  газетный  его  вариант  прошел  под  более  прозаичным  заголовком  «Будущие  сенегальские  агроинженеры». 
     Их  имена  и  их  самих -   всех  четырёх -  я  помню  и  сегодня:  Ибрахима  Сен,  Фалл  Лэтсукабе,  Дьятарра  Ань,    Кейта  (не  Модибо,  конечно…)  Интересно,  что  дочь  одного  из  них  -  мадам(муазель ?) Сен -  «мелькнула»    лет  пять-шесть  назад   на  «Русском  форуме»  в  Москве;  её  русская  мама,  как  и  Сен  Ибрахима,  училась  когда-то  в  Тимирязевской  с\х  академии  в  Москве.
       Так  что  отец  оказался  глубоко  прав:  этот  первый  педагогический  опыт  действительно  незабываем,  как  первая  любовь,  каковой  по  существу  он  и  является.\конец  другого  шрифта\