Вера Павловна. Эпизод 1

Жизнь  состоит  из  теней  и  полутеней,  намёков  и  полунамёков,  наитий  и  подозрений.  Люди  и  события  медленно  тонут  в  зыбком  исчадии  недосказанности,  исчезая  навсегда.  Прошлое  роговеет  и  делается  неузнаваемым,  будущее  меркнет,  являя  некоторые  контуры.

 В  конце  мая  2022  года  с  группой  добровольцев-медиков  я  первый  раз  приехал  на  Донбасс.  Нас  было  пять  человек - два  хирурга,  два  реаниматолога  и  патологоанатом.  Встретили  нас  скромно.  Без  пафосных  речей  и  транспарантов.

Почти  прозрачная,  хрупкая  женщина  лет  сорока,  очень  напоминала  стрекозу. Она  была  невысокого  роста  и  казалась  очень  молодой,  но  серые  глаза,  кажущиеся  то  тёмно-голубыми,  то  даже  чёрными,  глядели  так  твёрдо  и  спокойно,  что  фигура  её  казалось  значительной.  В  этом  взгляде  было  что-то  холодное,  сдержанное  и  как-будто  повелительное.  Мне  стало  неловко  под  этим  беззастенчивым  и  изучающим  взглядом.  В  нём  было  что-то  странное.  Она  не  просто  смотрела.  Казалось,  она  любопытно  высматривала,  изучала  и  оценивала  всех  с  какой-то  своей  точки  зрения.  Пренебрежительный  огонёк,  мелькнувший,  как  мне  показалось,  в  глазах  женщины,  был  мне  неприятен.  Сама  она  оставила  во  мне  странное  впечатление:  резкое,  не  совсем  приятное.

-  Добро  пожаловать,  коллеги,  я  главный  врач  больницы.  Зовут  меня  Вера  Павловна.  Опыта  вам  не  занимать,  так  что  прошу  приступить  сразу  к  работе.  Отдыхать  будем  позже.   Как  у  нас  всё  устроено  вам  расскажет  главная  медсестра  Нина  Петровна.  Если  будут  ещё  вопросы - прошу  ко  мне,  найдёте  меня  в  приёмном  покое, -  говорила  она  отрывисто,  будто  отдавала  приказы.

-  Стерва  стопроцентная,  не  повезло  нам, - буркнул  наш  хирург  Павел  Иванович, - ни  тебе  красной  дорожки,  ни  банкета.  Кто  же  так  встречает?  Дикие  люди.  Да,  неприятная  особа,  она  тебе  нравится? - он  повернулся  ко  мне.

-  Мне  не  нравятся  такие  лица, - сказал  я.
-  Какие?
-  Холодные.

В  Москве,  Новосибирске,  Владивостоке  среди  кафешек  молодых  людей   в  пиджаках  оверсайз,  такие  рассказы,  как  "сын  выполз  из  подвала  за  водой  и  не  вернулся"  или  "поднимаю  голову,  вижу,  муж  прикрыл  дочь  собой,  его  убило,  а  она  до  подвала  успела  добежать",  звучат  трагически.  А  здесь... здесь  это  просто  рассказ.  Такой  же,  как  у  всех.  Не  страшнее  и  не  радостней,  чем  у  каждого.  Впрочем,  здесь  и  политику  не  обсуждают:  "кто  виноват" никому  либо  не  известно,  либо  уже  не  важно.  Есть  еще  одно  "но":  ненароком  может  оказаться,  что  тот,  с  кем  ты  разговариваешь,  и  есть  виновный.

Недалеко,  в  Мариуполе,  ещё  шли  бои,  а  в  городке,  где  мы  жили  и  работали,  белые  и  розовые  облака  цветущих  фруктовых  садов,  нарциссы,  как  сорняки,  прут  из  всех  трещин  в  асфальте,  сельхозработы  и  раскатанная  в  пыль  военными  и  невоенными  машинами  площадь  перед  кирпичной  двухэтажкой  районной  больницы.  В  здании  70-х  или  80-х  годов  прошлого  века  почему-то  не  предусмотрели  лифт  между  приёмным  покоем  на  первом  этаже  и  хирургическим  отделением  на  втором.  Ни  одна  власть  так  и  не исправила  эту  оплошность.  Не  знаю,  как  они  жили  без  лифта  все  прошлые  годы,  но  в  этом  мае,  когда  пациенты  повалили  в  приёмник  пачками,  да  на  вертолётах,  и  всё  без  ног  или  с  собственным  кишечником  в  руках,  проблема,  как  говорится,  обострилась.  Сотни  поднятий  и  спусков  тел  на  ручных  носилках  порядочно  обтрепали  об  шершавые  стены  узкого  лестничного  пролёта  костяшки  рук  медиков.

Больница  притягивала  военных  и  околовоенных  людей,  как  туристическое  бюро.  Там  узнавали,  где,  кто,  когда  и  как,  а  также  мылись,  кормились  и  одевались  многие  люди.  А  местные  жители,  как  в  параллельной  реальности,  исправно  водили  детей  на  осмотры  и  даже  стояли  в  очереди  в  регистратуру.  Ночью  в  приемник  могла  приехать  свадебная  "пьяная  драка",  от  которой  на  фоне  всего  происходящего  веяло  таким  миром,  что  казалось,  это  сон  в  майскую  ночь.

В  первый  день  меня  поразил  жуткий  запах  в  хирургическом  отделении.  Все  "мирные",  которых  привезли  из  подвалов,  имели  обширные  нарушения  "трофики"  в  мягких  тканях  нижних  конечностей.  Долгие  недели  сидения  в  мокром  и  холодном  помещении,  обезвоживание  и  истощение,  так  называемая  окопная  болезнь,  когда  ноги  всё  время  в  обуви  при  плюсовой  температуре  и  влажности  –  всё  это  вместе  сделало  своё  дело.  Часто  привозили  "мирных",  подстреленных  в  ноги,  когда  они  за  водой,  например,  выползали  или  в  магазин.  Тут  уж  точно  гангрена.  На  следующий  день  гниющие  ноги  всем  ампутировали.  Запах  стих  немного,  но  огромный,  до  верха  окна  курган  из  обуви  от  ампутаций  в  конце  коридора  стал  ещё  выше... Потом  я  видел,  как  особо  расторопные  люди  рыли  этот  курган  в  надежде  отыскать  ботинки.  Увы,  там  не  оказывалось  пары.

Ротация  пациентов  была  феноменальной.  Привезли,  кровь  остановили,  ампутировали  или  дыхание  восстановили,  и  прощай.  Только  тапок  ему  нашли  на  оставшуюся  ногу,  только  ювелирно,  чтобы  не  замочить  перевязку,  отмыли  его  от  земли  и  мазута  губкой  для  посуды,  жёсткой  её  стороной,  –  на  следующий  день  приходишь  с  грандиозными  планами  к  нему  в  палату,  а  койка  уже  застелена  и  ждёт  следующего  страдальца.  К  сожалению,  часто  оказывалось,  что  пациент  умер  –  "И  это  после  всего,  что  мы  сделали,  чтобы  он  жил?!"  В  глазах  друг  друга  мы  читали  настоящую  боль.  Но  на  словах  только  вздыхали,  мол,  "опять!"

Перед  особыми  боями  срочно  освобождали  всё  отделение  целиком.  Машины,  вертолеты,  носилки.  Донецк,  Ростов-на-Дону,  ещё  какие-то  больничные  веси.  Всех  куда-то  отправляли.  Среди  медперсонала  начиналось  напряженное  ожидание:  "Ну  что?  Что  там  пишут?  Уже  взяли?"  Экраны  телефонов  пестрят  новостями,  у  каждого  свой  читаемый  телеграм-канал,  хотя  все  понимают,  что  это  несерьезно,  что  самый  верный  источник  –  это  первый  "борт"  с  трехсотым,  но  каждому  хочется  оказаться  хоть  как-то  подготовленным.

 Раненные  поступали  каждый  день,  иногда  драматично.  Бойцы,  все  в  крови  и  земле,  вбегали  в  приёмник,  неся  на  руках  своего  командира,  который  подорвался  на  мине.  Они  матом  кричали,  что  если  его  потеряют,  то  пиши  пропало  им  всем,  а  потом  неожиданно  тихо  и  тяжело  сидели  в  коридоре,  ожидая,  когда  мы  определятся  с  судьбой  их  товарища  – умер  или  не  время  ещё  ему  умирать.
 
Когда-то,  в  советском  детстве,  я  часто  слышал  про  "русского  солдата".   Вот  сидит  он  в  коридоре  на  дерматиновой,  тощей  больничной  банкетке.  Груда  неопределённого  цвета.  Залоснившийся  от  пота,  пыли  и  мазута  кокон  солдатской  формы  с  ярким  бинтовым  пятном  свежей  перевязки.  Тихо  сидит.  Ничего  не  просит,  если  не  спросить,  не  стонет.  Ни  попить  ему  не  надо,  ни  в  туалет  сходить.  Невольно  думаешь,  да  как  только  банкетка  выдерживает  его  тишину  и  усталость?  Как  мир  выдерживает?  Потом  и  в  палате  он  так  же  будет  тихо  лежать,  расширяя  вокруг  себя  границы  усталости  и  молчания.

Прошёл  месяц.  Мы  жили  на  работе.  Дежурства,  операции,  потом  опять  дежурства  и  снова  операции.  Конвейер  боли,  страха  и  надежды.  Обычные  будни.  Иногда  мы  ели,  редко  спали.  Когда  становилось  совсем  тошно,  пили  спирт  с  нашим  патологоанатом.  Частенько  заглядывала  Вера  Павловна -  постоит  молча  и  уходит. Никто  не  знал,  что  она  ела,  где  спала.  И  был  ли  у  неё  вообще  дом.  Было  ощущение,  что  она  жила  в  приёмном  покое.

-  Эх  вы,  молодёжь,  вы  ничего  про  неё  не  знаете, - вздыхал  пожилой    санитар  дядя  Миша. - Если  бы  не  она,  больницы  бы  не  было.  Когда  началась  война  все  врачи  уехали - кто  в  Россию,  кто  в  Киев,  кто  в  Европу.  Она  работала  за  всех.  Операции,  роды,  дети...

-  Она  оперировала?! - удивился  наш  хирург  Павел  Иванович.
-  Вера  Павловна - отличный  хирург!  До  войны  у  нас  было  три  хирурга  и  реаниматолог.  Все  уехали,  испугались.  Эх,  мужики  сбежали,  а  она  осталась.  Господи,  маленькая,  худенькая  в  чём  душа  держалась,  поспит  на  кушетке  часок,  попьёт  чаю  и  дальше  работает.

Ещё  дядя  Миша  рассказал  как  год  назад  погиб  её  сын  Саша.  Восемнадцатилетний  весёлый  парень.  Как  только  он  закончил  школу,   ушёл  на  войну  добровольцем.   Через  месяц  Сашу  привезли  на  раздолбанной  "буханке".  Он  был  без  сознания,  с  разорванным  миной  животом.  И  Вера  Павловна  вытаскивала  у  него  из  внутренностей  большой  осколок,  и  укорачивала  и  зашивала  разорванный  кишечник,  и  делала  всё,  что  только  могла,  чтобы  спасти  его.  Но  он,  так  и  не  придя  в  сознание,  всё-таки  умер  от  потери  крови,  а  она  тихо  выла,  обнимая  погибшего  сына.  А  потом  одна  за  другой  пошли  смерти,  и  тяжёлые  ранения,  и  операции,  каждый  день  ей  приходилось  переходить  с  места  на  место - то  с  операции,  то  в  приёмный  покой  и  назад.  Это был  самый  настоящий  ад.  Пока  не  приехали  врачи  из  России.  А  вы  говорите,  Вера  Павловна - железный  человек.  И  настоящий.

-  Дядя  Миша,  а  муж  то  у  неё  был?
-  Был,  да  сплыл.  Сбежал,  когда  начались  обстрелы.  Он  же  был  главным  врачом  нашей  больницы.
-  И  где  он  теперь?
-  Говорят,  что  в  Польше.  Там  у  него  частная  клиника.
-  А  про  сына?  Про  сына  он  знает?
-  Знает.

После  дежурства  мы  отдыхали  в  отдельной  палате  в  хирургическом  отделении.  Шесть  скрипучих  коек,  пару  тумбочек  без  дверок  и  оцинкованный  бак  с  питьевой  водой.  Туалет  находился  в  конце  отделения,  а  чуть  рядом  душ,  где  постоянно  собиралась  очередь.  Ели  в  больничной  столовой,  иногда  покупали  какие-то  продукты  в  магазине.

 Я  заканчивал  дежурство.  Ночь  была  суетливой,  оперировали  пять  часов.  Молодой  боец,  почти  мальчишка,  два  раза  "выдавал"  остановку  сердца,  никак  не  хотел  жить.  Но,  славу  Богу,  всё  закончилось  благополучно.  Наверное  от  усталости  и  нервов,  я  страшно  захотел  есть,  но  наши  запасы  закончились.

-  Сходи  в  приёмный  покой,  там  всегда  есть  еда, - подсказал  Павел  Иванович. - Тем  более  там  сегодня  дежурит  Танечка,  она  не  откажет,  золотой  человек.  Сходи,  я  не  хочу  есть,  после  такой  операции  кусок  в  горло  не  лезет.  Руки  трясутся  до  сих  пор.  Я  - спать.

В  приёмном  покое  Танечка  что-то  писала  в  журнале,  а  около  окна  какая-то  скрюченная  фигура  лежала  на  кушетке  прикрытая  простынью.

-  Танечка,  у  вас  есть  хлеб?
-  Тихо! - зашипела  она, - Вера  Павловна  только  уснула.
-  Я  не  сплю,  я  всё  слышу, - голос  у  Веры  Павловны  был  низкий,  как  из трубы,  слова  она  выговаривала  отрывисто,  словно  сердясь.  Она  приподнялась,  откинув  простынь.  У  неё  было  серое,  усталое  лицо  с  резкими  чертами.

-  Накорми  человека, - сказала она  медсестре. - Хлеб  на  подоконнике,  банка  рыбы  тоже  там.
-  В  самом  деле,  вы  же  голодный! - спохватилась  Танечка.  Она  метнулась  к  подоконнику,  взяла  оттуда  полкраюхи  хлеба,  банку  с  рыбными  консервами  и  поставила  всё  это  на  стол  передо  мной.

-  Слушай,  Таня, - сказала  Вера  Павловна,  искоса  ещё  две  или  три  минуты  понаблюдав,  как  я  ел, - дала  бы  ты  ему  чаю,  что  ли?
-  А  где  чай?
-  На  кухне,  у  бабы  Мани,  мне  сходить,  если  тебе  лень?
-  Ладно,  лежите, - вздохнула  Танечка,  взяла  с  подоконника  кружку  и  вышла.
-  Ешьте,  не отвлекайтесь, - заметив,  что  я  отложил  хлеб,  сказала  Вера  Павловна;  сказала,  легла  и  закрыла  глаза,  давая  понять,  что  больше  говорить  не  будет.

Медсестра  вернулась  и  поставила  передо  мной  кружку  с  чаем.  Я  съел  три  куска  хлеба,  потом  сделал  попытку  не  доесть  до  конца  консервы,  но  не  выдержал,  съел  всё  до  конца  и  запил  обжигающим  глотку  кипятком.

-  Спасибо,  пойду, - сказал  я,  вставая.
-  Постойте, - приоткрыла  глаза  Вера, - возьмите, - она  протянула  мне  ключ.
-  Зачем  это? - я  удивился.
-  Это  ключ  от  моего  дома.  Я  редко  туда  захожу,  так  что  беспокоить  вас  не  буду.  Тем  более  дом  на  два  хозяина,  в  одной  половине  жила  моя  мать.
-  А  где  она?
-  Она  умерла  в  прошлом  году.  Не  стесняйтесь,  я  знаю,  где  и  как  вы  спите,  это  не  порядок,   после  дежурства  надо  нормально  отдыхать.  Возьмите  ключ,  это  здесь  недалеко,  адрес  я  вам  напишу.  Ну  так  что?

Я  хотел  спросить - почему  я,  но  передумал  и  ключ  взял.


               продолжение следует...