Вера Павловна. Эпизод 2

Мы  проживаем  свою  жизнь  в  бессознательном  состоянии.  Что  мы  помним?  Так,  отдельные  фрагменты.  Какие-нибудь  незначительные  мелочи.  Никчёмные  ситуации,  бессмысленные  поступки.  Грешки  тоже  помним,  но  выборочно.  В  целом - марево.  Бродим  по  неведомому  миру  сомнамбулами.  А  что-то  важное,  значительное  опускаем,  точно  не  было  того  и  этого.  Притом  беды  и  радости  чужих  людей  пестуем  и  лелеем,  как-будто  это  случилось  с  нами.  Иногда  кажется,  будто  невидимая  вуаль  покрывают  всех нас.  Как  это  назвать?  Что  это?

Городок  просыпался.  Я  нарочно  свернул  в  переулок,  чтобы  пройти  по  окраине. Небольшие  дома,  огороды,  переулки,  кончавшиеся  на  береговых  песках, - всё  это  выступало  яснее  в  белёсой  утренней  мгле.  То  скрипела  дверь,  то  тихо  отворилась  калитка,  то  скорбленная  фигура  плелась  от  дома  к  дому  по  огородам.  В  одном месте,  на  углу,  прижавшись  к  забору,  стояли  две  женщины.  Одна  смотрела  на  восток  слезящимися  глазами  и  что-то  тихо  причитала.  Дряхлый  старик,  опираясь  на  палку,  ковылял  из  переулка  и  молча  присоединился  к  этой  группе.

-  Что  случилось? - я  обратился  к  плачущей.
-  Ох,  родимый!  Что  будет,  что  будет!  Напуганы  мы,  милый,  ноченьку  не  спали.
-  Чем  же  напуганы?
-  Говорят,  ироды  эти  окаянные  прорвались,  скоро  здесь  будут.  Ой,  лишенько,  как  же  так!  Она  повернулась  ко  мне  лицо,  разбухшее  от  бессонницы  и  искажённое  страхом.  Воспалённые  глаза  смотрели  с  оттенком  какой-то  надежды  на  чужого  человека,  спокойно  относящегося  к  этому.  Открылась  ещё  калитка.  Маленькая  старушка  торопливо  выбежала  из  неё,  шарахнулась  от  меня  в  сторону  и  скрылась  под  тёмною  линией  забора.

-  Эй,  Семёновна!  Ты,  что  ли,  это?  А  рядом  кто  с  тобой? - вскоре  услышал  я  её  придавленный  голос. - Правда  ли,  что  ударят?  Сказывали,  что  резать  будут  всех!  Батюшки-светы!  Владычица  святая,  господи-батюшко,  помилуй  нас,  грешных!  И она,  чуть  не  сбив  меня  с  ног,  рванулась  к  калитке.

-  Куда  ты,  тётка?
-  Домой,  родимый,  домой:  помирать,  видно,  с  детками  с  малыми...

-  Какая  ерунда!  Кто  вам  это  наговорил?  Никто  не  прорвался! - успокаивал  я  напуганных  до  истерики  женщин.

-  Вы  что,  бабоньки,  ошалели  что  ли? - кряхтел  старик, - военные  наши  не  допустят.
-  Дай  бог,  дай  бог,  но  всё  равно  страшно, - слезливо  причитала    одна  из  старушек.

Погода  испортилась.  Ночью  выпал  обильный  дождь,  а  утром  облака  висели  по  небу  серыми  клочьями.  В  лицо  веело  сыростью  и  по  временам  моросило.  Городок  накрыла  всепобеждающая  серость.  Она  выползала  из  подворотен  липким  туманом,  клеилась  к  подошвам  и  лезла  за  воротники.  Люди  надевали  свои  самые  хмурые  лица,  чтобы,  не  дай  бог,  не  быть  заподозренными  в  улыбке,  толкались  на  автобусных  остановках  и  хлопали  дверями  автомобилей.  Городок  ожил  и  заспешил,  засуетился,  понемногу  привыкая  к  сегодняшнему  дню.

Искомый  дом  представлял  собой  небольшое  каменное  сооружение  с  двумя  входами.  Навесные  замки  грозно  щурились  на  незваного  гостя  и  поскрипывали  злобно.
Половина  дома,  в  котором  я  очутился,  состоял  из  единственной,  правда,  довольно  большой  комнаты.  Стенка,  диван,  тумбочка  с  цветным  телевизором,  холодильник,  кресло  с  хрипотцой,  круглый  стол,  полинявший  до  голубых  прожилок  абажур  и  пара  винторогих  стульев  посреди  комнаты.  Направо  от  входа - плитка,  налево - вешалка,  звероподобный  шкаф,  под  одним  из  окон  деревянная  кровать. Бездыханная  комната,  где  нет  ни  картин,  ни  пожелтевших  фотографий,  ни  утвари,  где  тишину  можно  подкладывать  под  голову,  точно  пуховую  подушку.  Вроде,  полный  набор,  но  всё  равно  оставалось  ощущение  лишнего,  незаполненного  пространства.  Отсутствие  ковров,  занавесок,  всяких  безделушек  и  ещё  что-то  неуловимое  создавало  впечатление,  что  хозяйки  в  доме  нет.  Впрочем,  всюду  была  чистота  и  порядок.

Я  долго  лежал  с  открытыми  глазами,  но  незаметно  уснул.  Но  мой  сон  был  мучителен  и  тревожен.  Как  только  я  заснул, - мне  снилось,  что  я  стою,  неспособный  двинуть  ни  рукой,  ни  ногой,  а  ко  мне,  приседая,  подгибая  колени  и  извиваясь,  как  змея,  подошёл  кто-то.  И  я  не  могу  ничего  сделать,  и  лечу  куда-то  среди  грохота  и  шума,  и  перед  глазами  мне  мелькало  испуганное  лицо  Веры  Павловны.

Когда  я  проснулся,  был  день.  Я  сидел  на  кровати,  протирая  глаза,  слегка  ошалевший  чувством  полной  неопределённости  положения.  Но  это  прошло  тотчас  же,  как  только  я  услышал  стук  в  дверь.  Небольшая  фигурка  вынырнула  вся  в  освящённом  месте  и  ступила  в  тень.  Теперь  она  была  совсем  близко  в  лёгком  ситцевом  сарафане  и  кокетливой  шляпе,  но  я  видел  только  её  лицо,  вернее,  одни  её  глаза.  Какие  у  неё  глаза?  Холодные,  светло-серые?  Или  совсем  глубокие,  тёмные?  Два  совершенно  тёмные  женские  глаза,  живые  и  глубокие,  устремлённые  прямо  на  меня.  На  одно  мгновение  она  казалось  смущённой,  и  это  удивительно  изменило  её  лицо.  Оно  было  мягче,  женственнее.  Но  затем  на  нём  опять  проступила  самоуверенность.  Глаза  посветлели;  на  губах  пробежала  усмешка.

-  Извините,  что  мне  приходится  вас  будить.  Заходите  ко  мне,  будем  завтракать,  вы  не  против? -  сказала  она  с  весёлой  иронической  ноткой  в  голосе.  И  посмотрела  мне  прямо  в  лицо,  ожидая  ответа.  Глаза  её  были  теперь  совершенно  серые,  холодные,  чуть-чуть  насмешливые.

-  Вера...Можно  мне  называть  вас  Верой? - уж  наглеть  так  наглеть,  подумал  я, - мы  же  не  на  работе,  верно?
-  Верно, - улыбнулась  она, - тогда  можно  и  на  "ты", - ты  не  против?
-  Нет.
-  Замечательно,  тогда  пойдём  завтракать.


 Доводилось  вам  когда-нибудь  прыгать  с  поезда  на  ходу?  Острое  ощущение.  Незабываемое.


Я  не  помню,  чем  она  меня  потчевала,  но  хорошо  помню,  как  был  ошеломлён,  теми  переменами,  которые  происходили  с  ней.  Она  была  похожа  на  оттаявшую  льдинку.

-  Что  за  паника  была  утром? - спросил  я.
-  А  что  ты  хотел,  люди  боятся,  они  хорошо  помнят  как  это  было.  Испуганных  людей  много.  Война.  На  войне  страх  присутствует,  кто  бы  что  не  говорил.  Все  боятся.  Очень. После  начала  войны  многие  сразу  стали  уезжать.  Бросали  всё.  Кто  мог,  вывозил  домашних  животных.  Самым  большим  дефицитом  стали  перевозки  для  кошек  и  собак.  Смели  всё.  За  любые  деньги.  Скупили  даже  пластиковые  корзинки  для  белья:  прикручивали  к  ним  дверцы  и  вывозили  в  них  живность.  Очень  плохо  было  с  едой  -  купить  негде.  Да  и  денег  не было,  потому  что  работу  потеряли.  Но  у  нас  у  каждого  в  огороде  и  виноград  растёт,  и  персики,  и  грецкие  орехи.  Вот  этим  и  питались.  Котлеты  из  грецких  орехов  делали.  Эти  котлеты  даже  собаки  ели  с  удовольствием,  как  из  мяса.

Первое  время  по  улицам  бегали  стайки  брошенных  собак.  Сосед  уехал,  оставил  питбуля.  Вольер  завалило,  собаку  забрать  было  невозможно.  В  дырку  оставшиеся  соседи  давали  еду  и  питье.  Поев,  собака  пряталась  в  своей  будке.  Затем  ей  осколком  перебило  лапу. Выходить  из  будки  больше  не  смогла.  Несколько  дней  мучилась,  стонала  в  будке,  плакала.  Потом  затихла.  И  ничего  не  сделаешь.  Тут  людям  оказать  медицинскую  помощь  не  могут  –  скорая  под  обстрелами  не  ездила.
Когда  начался  первый  обстрел,  я  была  на  улице.  Грохочет,  взрывается,  а  я  стою  как  дура.  Надо  прятаться,  на  землю  падать,  а  у  меня  всё  как  парализовало.  Хорошо сосед  увидел  и  на  землю меня  повалил.  Дальше  было,  как  обстрел,  мы  вначале  друг  друга  искали.  Осколки  летят,  а  мы  бегаем,  друг  друга  зовём.  Потом  договорились,  что  где  налёт  застал,  там  и  прячемся.
Мина  при  взрыве  выпускала  осколки  не  параллельно  поверхности,  а  под  углом.  Если  упасть  и  прижаться  к  земле,  можно  не  пострадать. В  больницу  очень  много  женщин  доставляли  с  ранением  пятой  точки.  Мужики  в  землю  вжимаются,  а  бабы  задницу  отклячивают,  вот  мягкое  место  и  страдает.  Сплошное  кровавое месиво.

Укры  стреляли  с  паузами.  Залп  дают,  затем  перезаряжают.  И прицел  метров  на  пятьдесят  меняют.  Вот  в  эту  паузу  нужно  успеть  добежать  до  укрытия. Они  любили  стрелять  вечером,  когда  люди  уже ложились  спать.  У  меня  мать  отказалась  в  подвал  прятаться.  Говорит,  я  уж  своё  отжила,  авось  пронесёт.  И  насильно  её  не  затащишь.  Вот  мы  в  подвале  сидим,  а  она  наверху.  То  и  дело  спрашиваем,  ты  как,  жива? Знаешь,  мы  тут  все,  кто  остался  под  обстрелами,  стали  ненормальными. Сидишь  в  подвале  и  думаешь,  накроет  или  пронесёт?  После  обстрела  –  как  второе  рождение.

-  А  больница?  Больница  работала?
-  Работала, - усмехнулась  Вера, - вначале  была  паника - лекарств  нет,  врачей  нет...
-  А  ты?
-  А  я  что?  Я  осталась.  Я  до  десяток  медсестёр.  Ничего,  выжили. Самое  страшное,  когда  погибали  дети. На  стадионе  мальчишки  играли  в  футбол.  Прилетел  снаряд.  Погибло  несколько  детей.  После  этого  многие  пошли  в  ополчение.  Не  активисты,  не  политики,  а  сугубо  мирные  люди -  инженеры,  студенты,  рабочие,  предприниматели.  Ничего,  жизнь  расставит  по  своим  местам.  Кому - постамент,  кому - табуретку  с  петлёй.

Шло  время. Фронт  удалялся  всё  дальше,  но  раненых  становилось  всё  больше.  Некоторые  медики  уезжали,  приезжали  другие.  Водоворот  лиц,  характеров,  судеб.  С  Верой  мы  встречались  редко.  Наше  общение  стало  деликатесом,  дефицитом,  строго  дозированным,  а  не  обжираловкой,  после  которого  появляется  душевная  тошнота. Но  когда  совпадали  наши  выходные,  мы  не  могли  наговориться.  Мы говорили  обо  всём.  Иногда  гуляли  в  парке.

-  Смотри,  какой  вечер.  Чистые  сливки.  Уму  непостижимо.  Дай  твою  руку, - просила  она, -  нет,  не  так.  Вот  как  надо.  Я  уже  забыл,  когда  последний  раз  шёл  под  руку  с  женщиной.  Сначала  мне  было  неловко,  и  я  не  мог  приноровить  свою  походку;  но  она  шутливо  и  твёрдо  помогла  мне  и,  идя  по  аллее,  я  чувствовал  себя  уже  гораздо  свободнее.  Наши  шаги  звучали  согласно,  отдаваясь  под  тёмным  сводом  лип.  Она  плотно  прижалась  к  моему  плечу,  как  будто  ища  защиты.  Я  чувствовал  теплоту  её  руки,  прикосновение  её  плеча,  слышал  её  дыхание.  В  тёмной  аллее  её  лица  совсем  не  было  видно.  Я  вспоминал  своё  первое  впечатление:  холодный  взгляд,  повелительный  и  пытливый,  выражение  лица  неприятное,  властное  и  сухое...Потом  мелькнуло  другое  выражение:  женственное  и  трогательное,  потом  всё  спуталось  в  обаянии  женской  близости.

Вера  некоторое  время  шла  молча,  улыбаясь  про  себя.  Она  то  брала  меня  под  руку,  то  кидала  её.  Вдруг,  остановившись  на  дорожке,  она  спросила:

-  Ты  когда  уезжаешь?
-  Недели  через  две.

 Вера  кинула  на  меня  быстрый  взгляд,  брови  её  сдвинулись,  и  несколько  секунд  она  обдумывала  что-то.  Потом  она  подняла  голову,  посмотрела  мне  прямо  в  глаза  и  сказала:

-  Холодно  стало,  обними  меня...

Зачем  нам,  взрослым  людям,  играть  в  прятки?  Я  знаю  всё.  И  она  знает.  И  она  знает,  что  я  знаю.  Зачем?  Никогда  она  не  говорила  об  этом,  но  разве  для  того,  чтобы  прочесть  мысли  близкого  человека  нужны  слова?  Вряд  ли  это  был  осмысленный  акт.  Всё  произошло  само  по  себе.  Так  бывает.  Теперь,  по  утрам,  она  улыбалась  той  счастливой  улыбкой,  с  какой  обыкновенно  пробуждаются  дети  перед  праздником.  А  я...  я  был  сентиментален  с  лёгким  налётом  глупости.  Любовь,  как  и  глупость,  скрыть  невозможно.

-  Между  нами  говоря,  никаких  особых  достоинств  у  неё  нет, - говорил  наш  хирург  Павел  Иванович, - обыкновенная  вредная  баба,  обожённая  войной  и  с  нарушенной  психикой.  Да  ты  сам  это  знаешь!
Когда  я  двинулся  в  его  сторону,  он  всё  понял,  что  будет с  ним  дальше,  так  что  Павел  Иванович  быстро  ретировался.  Что  ждать от  такого  человека?  Скорее  всего,  ничего.  Подлости  он  не  сделает,  потому  что  подлость  требует  известной  страсти.  А  он  бесстрастен.  Да  и  что  такое  подлость?  Пойди,  теперь,  разбери.  Вообще,  он  вполне  добрый  мирный  человек.  Нудноватый,  конечно,  и  немного  завистливый. Хотя,  добрый  человек  не  всегда  добрый.  На  уме  у  него  чёрт  знает  что.  В  людях  всякого  понамешано.  Многие,  на  поверку,  оказываются  не  теми,  кем  являются  на  самом  деле.
         
               продолжение  следует...