Навис Иван - Иван Грозный... палиндром

   «Навис Иван»

   Комментарий палиндромической поэмы Н.И. Ладыгина «Иван Грозный»
   

   Палиндромические тексты внебрачные сестры становления письменности... Оттуда, из глубин записи текстов бустрофедоном, приходят зримые слова и строки палиндромов. Из века в век палиндромы привлекали творцов – освободителей слова, но всякий раз эта работа прерывалась, так невосприимчивы были современники к творческим усилиям поэтов.
 
   Очередной взлёт палиндромической поэзии произошёл в конце 60-х – начале 70-х годов ХХ века в Тамбове. Этим удивительным явлением мы обязаны Николаю Ивановичу Ладыгину, теперь уже – классику палиндромической поэзии.
Ладыгин Н.И. – уникальная личность. Он относится к тем редким самородкам, которых сложности поиска окрыляют. Пытливый ум, широту интересов, острый взгляд художника и поэтический дар он подчинил «странному» и необычному миру палиндрома. Характерно, что Ладыгин пришёл к палиндромической поэзии в зрелые годы.

   Он создаёт небольшие по объёму, но ёмкие по охвату исторического материала, свои «маленькие трагедии». Поэмы «Иван Грозный», «Протопоп Аввакум», «Пётр Первый» – это его, говоря словами А. С. Пушкина, «драматические опыты». 
   
   Следовать за Лодыгиным-художником слова, – значит, совершать неожиданные открытия. При лексической сдержанности поэм мы имеем фактурную ясность, точность образов и поразительную силу исторических обобщений, которые оживляют прошлое. Художественная плоть его произведений соперничает с реальной историей. Палиндромическое повествование вскрывает иную «живость» русского языка, его способность обострять восприятие привычных явлений бытия и расширять границы познания.
   
   Нельзя не вспомнить одно высказывание Ивана Киреевского из статьи «Нечто о характере поэзии Пушкина», опубликованной в 1828 году в «Московском вестнике»: «Отчего же до сих пор так мало говорят о Пушкине? Отчего его лучшие произведения остаются не разобранными, а вместо разборов и суждений слышим мы одни пустые восклицания?». Слова И. Киреевского, по сию пору, лежат неким пророчеством на «исследованиях» русской литературы...
 
   Палиндромической поэзии «разборы и суждения» ещё нужней. Они помогают преодолеть «игривость» и «легковесность» этого способа версификации, снимают налёт авангардного «эпатажа», так часто слышимых в адрес поэтов-палиндромистов.

   Поэма «Иван Грозный» начинается, на первый взгляд, с эффектного вступления-зачина, больше похожего на приговор Эскулапа, чем на описание эпохи:
 
   Ум, роняя норму
   Лих и хил.

   Но ясно и другое, – Ладыгин не использует поверхностные значения образов.
Он глубоко знал историю и литературу, поэтому эти строчки одинаково характеризуют средневековье Руси и Западной Европы, вступающей в эпоху Ренессанса. Поворотное время всегда сложно и неоднозначно, но объяснимо.
Средние века – время активной христианизации, оживления душ и умов, которые, однако. не решили проблему мирного сожития народов...
Нравственное разложение, вменённое в вину античному миру, оставалось неизменным, – первородный страх усиливался первородным грехом. Власть училась казуистике управления массами.
   
   Новые идеи разрушают прежние миры, превосходя его лишь размерами гекатомб. Не только Иван Грозный на Руси, но и европейские монархи убивали невинных, преследовали инакомыслящих и всячески унижали достоинство своих народов.
 
   Утрата норм греко-римской цивилизации «роняет ум» до степени «оправдания» безумств века. Черта подведена – конец средневековья, впереди новый миропорядок и неспешное обретение самосознания народами Старого Света.

   Мы же, следуя «бегу» палиндрома, возвращаемся к правлению Ивана Грозного.
Повествование начинается с магии палиндрома:
 
   Навис Иван.

   Всего одну букву «С» (Слово) добавляет поэт к имени «Иван» (Иван – бог милует) и возникает крылатое выражение – «Нави-с Иван». Этот палиндромический стих Н. Ладыгина, по неисчерпаемости значений, можно сравнить разве, что с древнегреческим – «дамокловым мечом».

   «Навис Иван» – трудно найти более точную характеристику Руси в XVI веке и во всей её последующей истории.

   Образ тотальной власти, обретшей зловещие черты при Иване Грозном, глубоко въелся в сознание людей. Иван стал воплощением неистребимого страха.

   Представители власти на местах, будучи её проводниками и носителями «материнских» черт родины, тоже «нависают Иванами».
   Всё рождённое под небом Руси страдает и устрашается. Как тут не вспомнить пушкинское – «мы не застрахованы, а застращаны». Законы не защищают, церковь «ноздря в ноздрю» со светской властью, народ измучен и презирает себя – это «Навис Иван».

   Русь полнится утратами – вовсе не парадокс,– «навис Иван», навис реликтовым духом зла. Поэт обращает исторический факт в мифолого-метафорическую силу, направляющую и определяющую существование государства.

   Наблюдая за течением поэмы, обнаруживаем некоторую закономерность – Ладыгин создаёт палиндромическое лицедейство, – чередуя опорные фразы, поступки персонажей, описание «отвлечённых» событий и «случайных» черт людей и времени, но всё подчинено замыслу. Порой сюжетные ходы напоминают изысканный конспект или план произведения, настолько Ладыгин увлечён строгостью и аскетичностью палиндрома:

   А был гневен, глыба.
   Мутило. Болит ум.
   А нем. Зияла, жаля, измена.

   Таков царь Иван. Ставленник небес поглощён кутежами, беспочвенными слухами о заговорах и изменах. Он скрытен, и гнев его упреждает неблагонадёжность.
   Человек – ничто… Картина царствования приобретает инфернальный фон:

   Тени заря разинет,
   Как
   Ад зев.

   Вечерняя заря неумолима. Мир покорно утрачивает очертания. Всё поглощает власть теней. «Ад» ночи вот-вот сомкнёт «зев». Уже явственно падение звёзд…
И это тонкое состояние природы не ускользает от поэта:

   Звезда,
   Вот ушла. Бал шутов
   Тут.

   Ночь овладела державой – «и се регот – итог ереси», – и хохот безбожников выдаёт еретиков-ослушников,– «мал указ акулам». Иван Грозный не дремлет, он знает, что в ловушке ада хохочут «шуты» – то бояре в «порыве акул» ропщут.
   «Лукавы»! Лукав и царь. Он навлёк «зев ада» на привычный ход жизни.
   Вот и кинжальные удары восклицаний:

   Смерть!
   Татям я тать!..

   В слова рассказчика врывается призывное слово Ивана, будто он в припадке – угрозам нельзя прекословить. Многоточие, поставленное поэтом – не пауза, взятая притворным царём, за ней – жестокое наказание.

   Н. Ладыгин смешивает авторскую речь с живой речью персонажей, выстраивая повороты событий. Приходится возвращаться и перечитывать – этот приём в духе палиндромических текстов, он убеждает в твёрдости мотиваций.

   И они что? С отчиной,
   Как
   Сила вола, баловались!
   Мал указ акулам!
   
   Эта цитата предшествует призыву к смерти, но и здесь есть удар-восклицание. Казни должны быть оправданы, тогда они неотвратимы:

   Плаха
   Или бича лапа. Палачи били
   Летит сок. Кости тел
   Ломали. Сила, мол,
   Те рёбра бар берёт.
   
   Неожиданно возникает, будто перелетает в гущу признаний Ивана Грозного, крылатая фраза – «Навис Иван». Если в начале поэт связывает это с уходящей эпохой средневековья, с апокалиптической пеленой его бесчеловечной политики, то в повторе Иван «нависает» над собой, он – заложник своего естества.
   Грозный вспоминает события ближнего круга (семейные) и пытается обелить свои поступки, но и над ним нависает кара.

   Навис Иван
   – А буду у дуба
   Я нем, а за меня –
   Откуда ладу – кто?

   Деспотический характер власти Ладыгин выводит не из слабеющих рычагов управления, когда «мал указ», но из тотального недоверия – «а за меня <…> кто?». Бояре в заговоре,– они уничтожены. Дети-наследники – ущербны, с ними разговор недолог. Вслед за сомнениями, Иван говорит о сыне Фёдоре, он – его противоположность.

   Отец – воинственный христианин, всё ещё исполненный языческих предрассудков, сын – христианин кроткий, блажен молитвою и скудостью ума. Художественное противопоставление образов, в этом случае, сведено самой историей. Устами  Грозного, Ладыгин произносит ещё одну ёмкую фразу и чётко обозначает конфликт:

   Не сынок, иконы сень.

   Федор – образ чистой веры. Он по-детски наивен и устрашён жизнью. – только покров веры, только «иконы сень».

   Иван Грозный и царевич Фёдор – единоверцы, разведённые земной юдолью.
   Фёдор хил, безволен, слабоумен и набожен до юродства.
   Грозный физически силён, памятлив, похотлив и сметлив от природы.

   Н. Ладыгин использует наиболее значимые события, палиндром суров к второстепенному.

   Раздумывая о наследниках: «Откуда ладу – кто?» – Грозный олицетворяет себя с «ладом». Но его «лад» это воля правителя, это подчинение и наказание. Его стремление к порядку («ладу») маниакальное...
   Будущий приемник престола – теперь привидение, неотвязный кошмар:

   Нет мочи, бичом тень
   О, видение! Не диво.

   «Бича лапа», коснувшаяся бояр и посекшая их, превратилась в «бич-тень», в «видение» некогда любимого сына. Старший сын Иван – участник военных походов и разудалых выходок, прилежный сторонник женских чар, крутостью нрава походивший на отца – не он ли был достойным наследником грозного «лада»? Но:

   Навилял Иван,
   И он мной…
   Висок скосив…
   Он и убит и желт лежит…

   «Навилял Иван» – плохое оправдание Грозному. За сходным созвучием – «навилял» и «навис» – стоит, сближающая их, сила анонимности вины и власти. Сын Иван убит (?) без «веских» оснований, а «виляние» вскрывает отсутствие у Грозного явных мотивов и его невосприимчивость к содеянному – проступку или преступлению. Сцена у гроба доведена до высочайшего напряжения. Поэт словно проверяет нашу способность переживать:

   Ещё
   И убор попробуй
   Монаха.

   Иван, похоже, злорадствует или притворяется беспамятным. Он предлагает мёртвому сыну то, что он уже не может испытать. «Убор монаха» – посвящение, он принимается при отречении или перед смертью.
Теперь Грозного преследуют другие беды,– Фёдор бездетен, и род Рюриковичей пресекается. Простит ли его Русь?.. Впрочем, что с неё?..

   О Русь!
   Коряв, ярок,
   Не обут у боен
   Ты, быт.

   Для царя-политика такое положение державы – полное фиаско. И он вызывает воспоминанья опричного лихолетья, для него это победное время. Ладыгин находит свой ключ к русской истории и менталитету властей:
Там годы догмат.

   Виновато само течение времени, именно за это «явление» прячется власть. В речи царя время алогично и псевдовещественно, будто не он творит образ времени и не в нём видят народы надежду обретения «золотого» века.

   «Годы» – вековечное заблуждение россиян, это они отдушина всех бед. Перед временем-злом опускают руки и говорят: «Такое время…». Ожидание времени – не панацея, а самообман. «Догмат годов» текуч, непостоянен и бесчувственен.
«Акты, пытка» – они тянут не «жилы» времени, но живые человеческие жилы, они вытягивают из людей слово и, оно, замешенное на насилии, превращается в ложь:

   А вон у догмы дым Годунова
   Лил, юлил.

   «Догмы дым » – это тоже источник лживости слова, догмы – синонимы власти. Ладыгин творит очередную крылатую метафору. «Догмы дым» застилает взгляд, обволакивает просторы «отчины», он разъедает глаза и душит. Густой дым «лил» Годунов: «юлил», расплёскивая интриги, захлёстывал «догмой» з;говоры и кривотолки.

   Поэт мастерски соединяет своё знание той эпохи с художественными возможностями палиндрома, что позволяет острее вглядываться в события и избегать упрощённости.

   Кто этот Годунов, кого из приближенных к царю имел в виду Н. Ладыгин? Мы готовы видеть в «Годунове» будущего царя Бориса, только едва ли это он. Борис Годунов со своей «дымящей» догмой ближе к царю Фёдору. При Иване Грозном, Борис – тонкоусый юнец, постигающий каллиграфию кремлёвского двора и нервный почерк власти.

   Чтобы лить «догмы дым» мало быть опричником, любимцем царя, даже чин кравчего – распорядителя застолий, не позволяет «дымить». Конкретные рычаги «догмы» могли появиться только в 1580 году, когда Борис становится боярином. Но в следующем году Иван IV убивает (?) сына. По легенде, Борис заступается за царевича. Невероятно, но с этого момента отношения с царём испорчены.

   Среди раздуваемых и реальных тревог только Дмитрий Годунов, глава постельничего приказа, пользовался доверием царя и мог «двигать догмой». Повседневный быт, безопасность царя и его семьи лежали на нём. Для постельничего приказа казна всегда открыта. Боярин по заслугам, Дмитрий Годунов был на пике расследования многих дел против царской особы, дел явных и мнимых. Постельничий умело расставлял сети на потомственные боярские кланы. Всюду проникающий, тревожащий и невидимый «дым догмы» предвещал неистовую царскую ярость или милость. Восхождение новоявленных властителей – Годуновых, Бельских, Нагих – его заслуга.

   Мария Нагая взамен убиенного (?) царевича Ивана родит царю сына, ставшего волей провидения, тезкой его погибшего первенца и сподвижника Дмитрия Годунова. Княжич (царевич) Дмитрий не переживёт отрочество. На Руси воцарятся «великое» самозванство и неисчислимые беды Смутного времени...

   Перед Грозным проходят видения опричнины и «тень» сына отступает:

   И туже жути
   И Малюты быт.

   Строка за строкой, острая метафоричность фраз, их афористическая отточенность выдают присутствие автора.

   «Туже жути» – это образ государственной опричнины (1567 – 1572гг.) Жуть – есть всё охватившее оцепенение от страха, ужаса и бессилия, это безысходность и обреченность. «Туже жути» – это невидимый дух тотального зла. Убийство без суда, ради «блага» державы и спокойствия государя – таковы дела и заботы Малюты. Он глава опричного приказа, – кромешников, так называли его «воинов» в народе – чужие, чуждые люди. Они превзошли царёвы наставления, их грабительские набеги страшнее смерти:

   То пираты-мытари пот
   Мотали Пилатом.

   Незаконные поборы прикрывались мытами-поборами. Пилатом на Руси быть грех – то войти в чин нехристи. «И щипали лапищи» щипком равным урону, а не заигрышу. Лапищи не знают «меры» и хватают «ярем» – исступленно и безжалостно.

   Мол, один идолом,
   Не плакал пень.

   Опустошили опричники землю-отчину пуще вражеского нашествия. Весь христианский мир Руси обливался слезами. Н. Ладыгин доводит рассказ о горестях, страданиях и бесчинствах до высших духовно-религиозных сфер. От язычества давно остался лишь бесчувственный «идол-пень», но только он выстоял «не плакал» и готов защитить православие.

   Поэма подходит к кульминационным событиям:
   Яро творя, яро вторя
   «Намаза» заман,
   Поплакал поп.

   К чему это странное слово «намаз» – ежедневная пятикратная молитва мусульман? Что происходит? Нет помощи от молитвы о спасении? Поп разуверился, что готов призвать чужеродный намаз? Может он повлияет на подручных Малюты?

   Отче, что
   Тропарь?

   Сомнение попа нарастает. «Яро творя» тропарь – церковное песнопение, посвященное тому или иному святому, поп воздал уже всем святым, поэтому не всуе обращается к «отче» (богу-спасителю) – все пути веры исчерпаны.

   Ладыгин умело создает конфликтную ситуацию и выходит из неё. Он изначально взял «намаз» в кавычки, подчеркивая невозможность, искусственность такого положения, чтобы острее передать состояние быта – «туже жути».
Вслед за этим, точно взгляд с вершины несчастья, возникает иной «лад»:

   Тропарь? Рапорт
   Казак
   Дал, как лад
   Городу судорог.

   «Тропарь? Рапорт», – внутренняя взаимосвязь слов становится очевидной. Поэт сполна использует возможность обратного прочтения. «Тропарь», при «беге назад», обеспечивает движение вперед – «Рапорт»...

   Ладыгин, реальные исторические события – мольбу о защите от опричнины и завоевание Сибири Ермаком, – их временную разницу в десять лет, соединяет в неразрывное целое, – таков литературный прием и своеобычная данность палиндрома. Запутанные обстоятельства первой части поэмы (заговоры, казни и т.д.) разрешаются конкретным делом казаков, будто сама история противится невольным лакунам эпохи.

   Казачий «рапорт»-«лад» готов избавить «город» от «судорог»-распрей. Сибирью полнятся пределы государства, и тут не до «жути». Казаки сами есть части «судорог». Не от светлой жизни они потянулись на Урал к Строгановым, а там к Оби и …до самого Востока рукой подать...

   Иваново слово «лад», в устах казака, имеет политико-созидательный подтекст, а не репрессивный. Есть» лад», значит, будет кому поддержать силу Руси. Не только новые земли – опора «лада», но и сам казак – свободный, вольный человек. Через казака понимание свободы и воли вдыхается в затхлый мир насилия Средневековой Руси. Над «отчиной» светлеет небосвод.

   Слово «казак», одинаково принадлежащее тюркским языкам и древнерусскому, – блестящий образец палиндрома. В художественную ткань поэмы Н. Ладыгин вводит не нарицательный образ вольнолюбивого человека-казака, – в столицу приехал реальный казак Иван Кольцо. Беглый преступник, приговоренный к смерти по суду, осмелился явиться пред очи Грозного царя. «Груз» Сибирского посольства спасает Кольцо – привезены дары невиданные и земли немыслимые...

   История, порой, превосходит любую театральность или искусственность сюжета, но поставить эту реальность на перелом событий поэмы – особый дар.
Геройство казачьей вольницы неоспоримо:

   – С Урала Русь
   И Оби бой
   Вела. Да лев
   Нам атаман.

   На пути казаков встает «ад навстречу», «а мы шли» – движение относительное, сам не вступишь в бой – жди набегов. «И взор гроз видели и лад», – так организован противник. Но сразу опрокинув «черт с вандалом» не страшны просторы и «дым шаман» – языческая вера коренных народов Сибири. Подойдя к главным силам, «брат-атаман» татар «лично кончил».

   Встретив «ад», казаки ведут тяжелые, но всё же привычные открытые бои. Картина сражений Ивана Грозного иная. Он находится в «зеве ада», в горниле «обмана», в окружении «акул». Ему не выжить, коли они балуются с «отчиной», отсюда жестокость Ивана. Ладыгин не оправдывает Грозного, он создает литературный образ-версию эпохи: многомерный и символический. Сгущая исторические события, меняя их ход, накладывая друг на друга, поэт помогает нашему восприятию прошлого.

   Принимая посольство казаков, Иван Грозный вряд ли оценил истинный масштаб завоеваний. Воздавая им хвалу, Иван признается в своем бессилии: не решил проблем с Ливонией, Крымом, внутренними «акулами». Но Сибирь, невообразимая и необъятная, сама идёт под корону:

   Уж Ермака мрежу,
   Имени казака, закинем. И…

   Царь откровенен и умилён победами, но наступает пауза – «И…». Сцена тревожная и тягостная – перед царём стоит голь безродная, челядь беглая и преступники. Никто не знает числа их «грехов», но их «лад» не может не радовать царя,– они терпели лишения, лили кровь, расширяли границы Руси.
Но пауза длится… Сколько вообще царь мог держать её? И кто прервёт тяжелый взгляд его?

   И…
   И Ура! Царуй
   Во Сибире, бисов
   Казак,
   И казаки!

   Иван Грозный, похоже, отпускает рычаги тотальной власти, но не религиозно-духовной, – власть царя от Бога. Не это ли занимало его в минуту тягостного молчания?.. За ним стоит сила небесная, а по сему, казачья вольница – «бисова» рать. Победный клич «Ура!» венчает их на царство («царуй») в Сибире, венчает не по христианской чести, но по делам. Царь тому верховный пастырь и судья.
Отлегает на душе у казаков. Царь великодушно опускает «бисовы» грехи и этим повергает казаков к ногам своим.

   Милел им,
   На вид, Иван,
   Как
   Иов тих.

   Иов резко очерчивает притворство царя. Ветхозаветный Иов страдал из-за «утраты» Богом прозорливости... Велико терпение Ивана перед казачьим посольством, – ему это и вызов, и честь. На деле, это Грозный «царует» над казаками. Образ Ивана-Иова Н. Ладыгин сближает с сыном Фёдором и ставит их под «сень» веры («иконы»). Ход поэмы возвращает нас к «бесперспективной» боговерности Фёдора. Но теперь это иная «сень» – Русь движется за Урал, православие побеждает язычество!..

   Малый объём поэмы требует особенной концентрации материала и неожиданных художественных решений. Помимо крылатости фраз, Ладыгин использует обычные словесные повторы. Они ни чуть не опоясывают, не дробят текст, напротив, – они расширяют и углубляют поэму. Прежде явленное слово, в иных обстоятельствах, изменяет смысловую нагрузку; движение и развитие событий и ситуаций становятся ощутимыми. Палиндром, при  внешней скупости, подчеркивает или выявляет ценность слова и превращается в литературный метод.

   Вспомним: «навис Иван», «лад», теперь это «Город». «Город» завершает «рапорт» казаков и их «лад» даёт основания к изменению «города». Ладыгин имеет в виду древнерусское значение города – Земля. Мать-земля Русская получает возможность избавится от «судорог». Беспредел власти – это и есть судороги, от которых изнывает народ и земля. Обновленный «город»-земля завершает поэму:

   И твой,
   Вон, вновь
   Город дорог
   Или нов.

   Землю русскую «вновь» наполняет внутреннее ощущение любви и порядка. «Город дорог» через «лад» освоения новых земель. Обновлению чужды насилие, судороги, мрак. Всё в этом мире ждёт светлых начал лучшей жизни.

   Этой жизни вторят колокола. Им даже виднее, они первыми встречают восход. Колокола на Руси жили жизнью державы: их отливали в честь событий, им поклонялись и наказывали. В колокола звонили в светлые праздники и в дни печали народной, они всегда были явлением символическим.

   Ладыгин Н. И. одушевляет колокола - сомнения отброшены, на них алеют лучи восходящего солнца – светло-красные и …

   Зазвонили
   Ало колокола.

   Будто это у них возникла потребность оживить Русь.

   Если в начале поэмы Ладыгин говорит о вечерней заре – «тени заря», то алый звон возвещает зарю утреннюю.
   Мы подчиняемся «ладу казаков», их походу «с Урала и Оби» навстречу солнцу.

   Вот и Иван Грозный, как «Иов тих» – тихий Иван уже не Грозный…

   На Русь надвигается чистое Утро...