Абшеронские фрески -1

ПРОИСХОЖДЕНИЕ БОЛЬШЕВИЗМА.

(СТОЛЕТНЕМУ ЮБИЛЕЮ НАЦИОНАЛЬНОГО МОШЕННИКА ПОСВЯЩАЮ)

ПРЕДИСЛОВИЕ.

Далёк от мысли грузить вас очередным  патриотическим опусом о месте своего рождения. Мне больше по душе  необычные новеллы, сдобренные  юмором и  сарказмом. Эти зарисовки вовсе не отражают исторических реальностей и не претендуют на научные лавры. Вам предлагается не то, что обязательно  произошло на самом деле, а нечто возможно имевшее место.

Приятелей прошу не спешить клеймить автора в излишнем шельмовании исторических личностей. Неприятелям сразу советую отправиться в задницу: там всё настолько натурально, что в моей интерпретации не нуждается.

Итак, полуостров, который вошёл в чрево шаловливой Хэзэр (Каспия), многим кажется  вздёрнутым клювом, если смотреть со стороны России.  И кривым длинным носом с иранской точки обзора.  Но Абшерон  только  на первый взгляд напоминает клюв, или нос. Не спешите с выводами. Вначале  разберитесь с  теми, кто населяет этот мыс с незапамятных времён. И вы прочтёте в глазах почти каждого взрослого абшеронца  его искренние помыслы: тайные и зазывающие.

Моя версия  силуэта полуострова несколько иная. Абшерон всем своим существом и даже названием  является  воплощением неизбыточной страсти и шаловливой эротики. То что россиянам кажется клювом, а иранцам – носом на самом деле совершенно другой орган. Присмотритесь внимательно, чуточку вооружите свою фантазию, и перед вами - фаллос  гиганта из каменного века.

В названии полуострова есть две основы: вода (Аб) и солнце (Ра). Не они ли создали  нас с вами? В их сочетании столько эротики, что Земля не в состоянии остановить производство самок и самцов.

На Абшероне, как и в других частях зарождения нашей самовлюблённой цивилизации, испокон веку жизнь рассматривалась с точки зрения известных  желаний самцов и критических дней у самок.

Это потом появилась тяга к власти, сокровищам, золоту, деньгам, одежде. Только спустя десятки тысяч лет мы стали думать о выборе партнёров и позах соития. Всевышний отправил к нам своих посланников с кратким  списком запретов, грехов, извращений, увы, значительно поздновато. Слишком уже не вовремя появились   наставники-священнослужители с дорогостоящими  храмами, золотыми украшениями и тайным гаремом. Наш с вами мир к тому времени уже погряз в похоти и разврате. Весь. Включая  и самих наставников.

Почти у каждого народа, каждого племени есть своя  притча, которой не принято делиться публично. Это сравнимо с ситуацией, когда порядочных дам, застигли внезапно, скажем, в уборной, верхом на унитазе. Вроде бы ничего противоестественного в этом нет. Но ведь делиться такой картиной считается, мягко говоря, неприлично, не правда ли?

Такого рода притчи обычно передаются из уст в уши, почти шёпотом, иногда с оглядкой по сторонам. Ибо они грозят перерасти в непрятности.

Такого рода историю я услышал в далёком детстве от  своего предка.  Заранее знаю, что у некоторых она вызовет слёзы, у других – чувство оскорблённого патриотизма, у кого-то  – омерзение. И лишь у избранных она найдёт понимание.

Дело было так. С наступлением сумерек  молодая  многодетная  мать, помыв детей, уложив их спать, совершив дэстэмаз (омовение), растелила коврик и, как обычно,  принялась за намаз (молитва).

В соседней комнате отец семейства, завершив молитву , улёгся в постель в ожидании супруги. Но не успели они произнести принятые в таких случаях слова из Священного Корана, как в их жилище ворвалась толпа диких великанов. На их крики и улюлюкание проснулись дети. Они в ужасе собрались вокруг отца, ища защиты.

Вожди племени людоедов принялись за избиение мальчиков, а затем – обнажили донага девочек и принялись их развращать. Самый важный из них с красной звездой на лбу, откинув  йорган (одеяло), вытащил из постели молодую мать. Отец , вскочивший в защиту детей и жены, был тут же схвачен, поставлен на колени и над его головой был поднят острый топор.  По знаку главаря, мужчина был обезглавлен на глазах у всей семьи. После этого началась вакханалия: пытки, насилия, мордобой и расстрел на месте. Без суда и следствия.

Женщину звали Абшерон,  Мужчину – Баку. У них с обеих сторон было полно родни. Племя людоедов совершило набег и по ним. Потопили в крови, изнасиловали и расстреляли многих племянников, племянниц, братьев, сестёр, матерей, отцов. Колодцы  были полны трупов. Бассейны переполнились кровью. Жилища  были разрушены и сожжены. Их всех обьявили врагами красного людоедства.

То ли от страха, то ли по призванию  нашлись  такие, кто примкнул к людоедам, принял их веру. Они даже подсказывали, кого можно расстрелять, кого необходимо насиловать, кого следует жарить на вертеле перед употреблением. Правда, порой сжалившись, они просили людоедские суды – некоторых пожалеть и  миловать. Помилованных брали  в рабство.

Но ко всему привыкают. Даже к насилиям и осокрблениям. Люди, как известно, неоднородны. Состоят из мужчин и женщин. От них рождаются дети. Так создаются семьи. Общаясь на одном  языке, образовывают общество. Со временем в этом обществе легко обнаружить  две категории женщин и две категории мужчин. 

Значительная группа женщин именуют себя благочестивыми. И только небольшая – называется фаишэ (продажные). У мужчин есть немало честных и с достоинством.  Их побольше.  Но есть среди них и ограши ( предающие). Не могу утверждать, что их становится меньше.

Притча еще не окончена. Она пишется сейчас, сию минуту. Людоеды, назвавшие себя «большевиками", вонзились своими штыками в сердце Абшерона и Баку, Гянджи и Кубы, Шемахи и Нахичевани, Гёйчая и Шеки...Одним словом, в каждую живую ткань народа. И как это обычно происходит, изо всех щелей вылезли, как тараканы, ограши и фаишэ . Как в дешёвом притоне.
 
А теперь вот что: если предисловие не вызвало у вас нравственного и морального протеста и отвращения, то с чистой совестью переходите к  моим фрескам.

Приятного   чтения: я  люблю читать с бокалом вина и кусочком гастрономического шедевра абшеронского производства.


ГЛАВА ПЕРВАЯ.
ЛЁГКАЯ НОГА.

Гаджи Мешэди Кярбэлаи Мир-Гурбан был купцом первой гильдии. Три титула  перед именем означали, что Мир-Гурбан успел за свою жизнь совершить паломничество по всем трём святым местам.  В Мекку  совершил хадж  несколько раз.  Был известен далеко за пределами Бакинской губернии. Император  Николай  Второй удостоил его  звания  коммерции-советника,  правом приезда к царскому двору в мундире полковника  драгунского  Астраханского полка и  при шпаге.

Кроме  перечисленных привилегий и титулов , он владел двумя грузовыми баржами, большой яхтой и прогулочными шлюпками по  побрежью Каспия, трёхэтажным домом на бакинской набережной и огромным летним  поместьем  в Нардаране.

Единственным омрачающим   обстоятельством было то, что его супруга Кярбэлаи Фатимэ так и не подарив ему детей, скончалась в возрасте сорока лет (Да будет милостив к ней  Всевышний).  Мир-Гурбан, не  свыкшийся с судьбой, уговорил старшего брата передать ему на воспитание одного из своих пятерых сыновей . Ага Салим оказался предприимчивым и  смышлённым подростком. Через несколько лет, проведённых в Петербурге, он вернулся в дом дяди с дипломом инженера.

Гаджи был неописуемо рад возвращению племянника: «Мои годы уже не позволяют справляться со всеми делами. С этого дня ты будешь моей правой рукой и полноценным наследником, Ага Салим»  Он не спеша вытащил из сейфа несколько толстых папок и усадил племянника за свой стол: «Знакомься с бумагами. Это только для начала. На следующей неделе мы с тобой совершим поездку по побережью и в Иран: ты должен всё охватить своим взглядом».

Оставив Ага Салима разбираться с документами, Мир-Гурбан собрался было отдохнуть: «Пойду-ка прилягу, сынок.» В это время дверь открылась и на пороге появилась молодая женщина в цветастом  кялагаи. Гаджи познакомил их: «Это Ага Салим, мой племянник, о котором ты всё знаешь. А это моя жена Лейли-ханым.»

Ага Салим тут же поднялся , склонив  голову, поцеловал ей руку: «В России так принято» - попытался обьяснить свой поступок. Мир-Гурбан улыбнулся: «Неужели ты думаешь, мы здесь такие безграмотные и ничего не знаем? Когда я целовал руку Империатрицы, ты ещё дрыгал ногами в животе у своей покойной матери (Да будет Аллах милостив к ней).  Ага Салим тут же парировал: «Аминь. Но для меня рука твоей супруги дороже всех империатриц вместе взятых, дядя.»

Лейли-ханым тут же  покраснела от комплимента и  осадила мужа: «Зачем смущаешь юношу? Спасибо, Ага Салим. Не знала, что ты здесь: сейчас распоряжусь о еде.»  Мир-Гурбан расхохотался: «Этот «юноша» всего на пару –тройку лет моложе тебя.» Ага Салим от еды отказался: «Не беспокойтесь, Лейли-ханым. Лучше я дождусь ужина. Судя по  говору, Вы родом из Шэки: соскучился по вашей кухне».

За ужином, накрытым только  на двоих, дядя  раскрыл свои проблемы  племяннику: «Женаты уже полгода, но моей мечте пожалуй, не сбыться. Возил её по всем известным врачам и источникам. Говорят, вроде никаких причин для волнений нет, но она, как и покойная Кярбалаи Фатимэ, всё ещё бесплодна».

Вошла  белокурая, белоснежная, с румяными щёчками прислуга,  молоканка Нюра: «Гаджи ага, гочи (глава банды)  Гэмбэр  просит принять его срочно. Он внизу в прихожей».

Мир-Гурбан подозвал её поближе: «Нюра, сначала познакомься: это мой племянник Салим. Он здесь такой же хозяин, как и я. Исполняй всё, что он пожелает.» Затем посадив к себе на колени, подмигнул Ага Салиму и  добавил: «Но смотри у меня!  Не шали с ним по ночам».

Нюра покраснела и прикрылась фартуком: «Гаджи ага, как Вам не стыдно так говорить?  Ваш племянник бог знает, что подумает.» И игриво посмотрела на Салима.  Мир-Гурбан шлёпнул её по попе и  велел звать гочи к столу.

Гочи Гэмбэр вошёл, раскачиваясь под тяжестью своего тела. Снял папаху, подправил ремень-портупею с револьвером и громко поздоровался: «Пусть Аллах никогда не оставляет без внимания этот дом, уважаемый Гаджи.» Мир-Гурбан взглядом указал ему на место за столом, представил их друг другу: «К добру ли твой неожиданный визит? Ешь и рассказывай.»

Гочи положил в тарелку жаренной телятины, разломил лаваш и положил в рот кусок, способный утолить голод  молодого тигра. Не спеша прожевав и проглотив,  ответил хозяину: «Не думаю, что к добру. Вчера ночью взяли того самого грузина, Сосо, которого ты как-то вызволил из зиндана, помнишь?»

Мир-Гурбан отпил глоток чая и спросил: «А теперь за что?» Гочи вытер губы, вознёс руки к потолку: «Пусть Всевышний воздаст твоему хлебосольному семейству, Ага. На сей раз – за попытку ограбить твой банк на Бондарной улице. Полковник Туманский спрашивает, что с ним делать? Одно твоё слово и он позволит моим ребятам  размазать его по стене.»

Мир-Гурбан встал из-за стола и велел запрягать фаэтон: «Поедешь со мной, гочи Гэмбэр. Ты прав: этот  сукин сын Коба только на том свете успокоится.»

Проводив дядю до фаэтона, Ага Салим стал подниматься по ступеням в дом. В ночной тьме светилось лишь окно на втором этаже. Он сразу  узнал женщину в окне: это была Лейли-ханым. Замер на месте и не сводил глаз с её точёной фигуры, полных грудей, изящной шеи и огромных черных глаз.

Было отчётливо видно, что Лейли плачет. Через минуту Салим  уже стоял у порога её спальни. Сквозь щель на полу  было видно, что она стоит напротив двери. Она услышала его встревоженный голос: «Что произошло? Открой, ради Аллаха».  Она открыла дверь через минуту. Но Салиму эта минута показалась вечностью.

Впустив Салима, тихо спросила: «Куда  это он уехал на ночь глядя, Салим? Почему ты его отпустил одного? Я так беспокоюсь: он ведь уже не молод.»  Салим закрыл за собой: «Но ты ведь не поэтому плачешь, Лейли-ханым?»

Она прошла к столику и села спиной к нему: «Ты догадлив, Ага Салим. Моё горе не связано с его неожиданным ночным отьездом.» Салим положил руки на её плечи: «Знаю, в чем твое горе: ты не можешь родить ему наследника. Не это ли причина твоим слезам?» Лейли  даже не пошевелилась: «Дело в том, что со мной всё в порядке: все врачи в один голос подтвержают это.» Салим опустил руки к её спине: «Я так и понял: ему  скоро восемьдесят. В этом возрасте вряд ли получаются дети.»

Лейли встала и  повернулась к нему заплаканным лицом: «Он даже не сумел овладеть мной. Как мне быть? Я так хочу подарить ему сына, Салим!»

В коридоре раздались шаги. Это была Нюра: «Лейли-ханым, Вы не спите ещё? Я принесла Вам кувшин холодного молока, как Вы просили.»  Лейли потушила лампу и повернула ключ в замке: «Уже легла, Нюра. Спасибо. Я передумала.»

Всё произошло так быстро, что ни Лейли, ни Салим не успели даже обменяться парой фраз. Они оба спешили. Их торопила  вспыхнувшая  между ними  страсть.  Их дыхание слилось в одно. Их тела сплелись в  единое целое. Он никогда не обладал чужой женой. Она никогда не изменяла мужу. Они понеслись в рай, как два грешника, прикрывшиеся крыльями ангела.

Ещё задолго до соития она уже была влажной: ей так не хватало любви и близости. Он не сумел долго наслаждаться своей победой: оросил её щедро и с любовью. Она лишь успела попросить его: «Если понесу от тебя, дай мне родить, а потом помоги мне умереть.»

В последнюю неделю месяца Рамадан Мир-Гурбан велел Лейли-ханым приготовиться к поездке: «После Ид  аль- фитра поедем в Ессентуки. Я нашёл грамотного врача. Он обещал помочь тебе.»  Лейли поцеловала супруга и шепнула в ухо: «Лучше отложи поездку, ага: кажется, я уже упустила время месячных. Хочу провериться здесь, у моей акушерки, а потом решим вместе  с тобой, как нам его назвать.»

Мир-Гурбан застыл от счастья: «Родная моя! Что же ты молчала? Да буду я твоей жертвой! Озолочу тебя!» Он вскочил, как юноша, и направился в сторону своего кабинета.

Открыв свой сейф, он  чуточку задумался. Мир-Гурбан не был из числа наивных стариков. Он прекрасно знал о своих способностях. Они не были в соитии с Лейли практически никогда. Вне всякого сомнения: отцом ребенка, скорее всего был Ага Салим. И это всего лишь подтверждало версию о том, что Лейли вполне здоровая и плодовитая женщина. То есть, бесплодным все эти годы был он сам.

Мир-Гурбан вернулся в спальню к жене с торжестующей улыбкой на лице и протянул ей красивый черный футляр: «Эту безделушку я приобрёл в Париже лет двадцать назад. И наконец эта прелесть нашла свою хозяйку.» На животе Лейли он разложил изумительный бриллиантовый комплект: колье, кольцо и серьги.

Лейли прослезилась: «Ты наверное потратил кучу денег, ага!" Он махнул рукой: "Ерунда, четверть миллиона". Она завернула украшения обратно в футляр: "Ты меня балуешь раньше времени, ага. Давай подождём, а то сглазим.» 

Мир-Гурбан был неумолим: «Не надо даже обсуждать. Я хочу видеть эти украшения на тебе сегодня же.»  Погладив живот и чуть коснувшись лобка супруги, он добавил: «Я на днях выкупил баню «Фантазию» у Мешади Бахрама. Хочу переписать её на имя Ага Салима: у него лёгкая нога. Как ты думаешь, джаным?»

Лейли поцеловала его руку, вся красная от волнения: «Ты прав, ага: не нога, а сокровище, машаллах!»

 ГЛАВА ВТОРАЯ.
СУДЬБА БОЛЬШЕВИЧКИ.

Визит в Бакинскую женскую гимназию вовсе не входил в планы Фатали-хана: он прибыл в Баку по личным делам. Но генерал-губернатор  Потулов Лев Владимирович после обильного обеда с депутатом Думы Хойским, заплетающимся языком настоял: «Никакие отговорки не могут быть приняты, мой друг. Вы обязаны своими глазами увидеть, как мы просвещаем мусульманских гимназисток.»

Он тут же велел запрячь фаэтон и вместе с Фатали-ханом решил отправиться в учебное заведение. Его порученец предложил было предупредить начальницу. Но генерал-губернатор, принявший на душу последнюю стопку, остановил его: «Нет уж, голубчик! Я эту Софью Ивановну хочу застать врасплох!»

Госпожа Вальд, будучи немецких кровей, отличалась не только строго консервативным взглядом на жизнь, но и обладала строптивым характером. Гимназисткам внушал страх её мужской баритон, невероятно большая грудь и кобылиные бёдра.  Ходили слухи, что она  позволяла себе учинять образцовые порки непослушных девиц  прямо у себя в кабинете.

Когда колесница Потулова подьехала к зданию гимназии, уроки были давно завершены. Светились лишь пара окон, и они обозначали кабинет начальницы на втором этаже. Привратник низко поклонился с почтением и хотел было побежать с докладом, но губернатор приложил палец к губам и велел ему стоять на месте.

Поднявшись по широкой лестнице, Лев Владимирович и Фатали-хан оказались в просторной приёмной. Секретарь уже ушла домой, и гостям пришлось войти без доклада. К их удивлению кабинет был пуст. Но откуда-то раздавался еле слышный стон. Фатали-хан направился к двери, которая по всей вероятности вела в умывальню. В полумраке он увидел почти обнажённую пожилую женщину, лежащую на диване с раздвинутыми в разные стороны ногами. Руками она удерживала за локоны девицу, уткнувшуюся лицом к её плоти. Гимназистка стояла на коленях со спущенными  панталонами. На её ягодицах были видны следы от плети.

Софья Ивановна вскочила и  завопила на всю гимназию: «Сию же минуту вон! Как Вы посмели? Я упрячу Вас в кутузку!» Но тут же запнулась, когда за спиной Фатали-хана увидела знакомое лицо генерал-губернатора.

Позже после разбора неприглядной сцены Фатали-хан забрал девицу с собой в гостиницу «Империал».  Её звали Айна, и ей исполнилось лишь  пятнадцать. Накормив и напоив, он показал Айне купальню и заперся у себя в спальне.

Она вошла к нему в полночь, завернувшись в простыню: «Не прогоняй меня. Я знаю, что нравлюсь мужчинам. А ты мне понравился своими усами.» Фатали-хан хотел её прогнать, но потом решил попробовать заняться воспитанием: «Садись. И расскажи о себе сначала.»

Поняв приглашение по-своему, Айна обнажилась и юркнула к нему под одеяло. Фатали-хан успел заметить её стройную фигуру, маленькие, но зрелые груди и пленительный    лобок. Он понял, что ночь ему предстоит не из простых: «Даже не расчитывай на меня, душенька: я не не из тех, кто лишает девиц непорочности.»

Айна прижалась губами к его усам, а потом шепнула: «Можешь не переживать: я познала это впервые, когда мне было ещё только триннадцать. Причём, меня передавали из рук в руки два брата, по очереди.» Фатали вздрогнул: «И как зовут этих подонков? Где я  их могу найти, чтобы засадить в тюрьму?» 

Тёплая рука Айны нащупала то, что порой непослушно нашему воспитанию: «Их зовут Мир-Салам и Мир-Джафар, они из нашего губинского села Пирэбедиль. Но ты не можешь прямо сейчас отправляться в путешествие: твой «меч» хочет сначала войти в меня.»

Фатали-хан посмотрел на неё строгим взглядом и хотел было ответить, но Айна вошла своими губами сквозь его усы. Рука так сжала головку , что Фатали был готов отложить наказание юных извращенцев на потом. Её голос вернул его в молодые годы: «Выключи свет. Я пока тебя стесняюсь.»

 Спустя лет восемь первое демократическое правительство на своём заседании в Тифлисе провозгласило  создание независимого Азербайджана. Утомлённый премьер-министр Хойский у дверей своего временного жилья увидел молодую стройную особу. Она подошла вплотную, и он узнал её: «Айнуша, здравствуй милая. Как ты повзрослела! Тебе должно быть уже...» Она помогла: «Двадцать три, Фатали-хан. Время летит.»

Он пропустил её вперед и оглянулся: никого следом не было. Фатали предложил ей «солдатский паёк»: червствый хлеб и кусок грузинского сыра: «Всё чем могу тебя угостить. К сожалению, время не только летит, но и морит людей  с голоду». Айна села, сложив ногу на ногу и ухмыльнулась: «Пора Вам признаться, что без большевиков, без России, без Ленина вы не способны управлять своей губернией.»  Фатали-хан замер от неожиданности: «Даже не предполагал, что ты можешь ... Ты кажется, ведь дочь Махмуд бея? Ты ведь Мусабейли? Что тебя связывает с русскими?»

Айна вынула из сумки пачку папирос и закурила: «Мне странно слышать такие вопросы от тебя, русского юриста, бывшего депутата русской Думы.Ты даже по-азербайджански говорить не умеешь.» Фатали-хан сел на край кровати и откинулся к стенке: «Но ведь и в России немало русских, которые не приемлют большевизм. Чем он стал привлекательным для тебя, Айнуша?»

Айна встала, потушила керосиновую лампу и при свете луны, заглядывающей из широкого окна,  разделась. Оставшись в одних панталонах, она опустилась на колени перед его ширинкой и прежде чем обласкать губами, ответила: «Русские относятся к нам, женщинам , с пониманием. У них нет запретов, присущих исламу.»

Утром Фатали-хан проводил её на вокзал: «Ты так и не сказала, к кому ты едешь в Москву?» Айна поискала в сумке маленький блокнот и прочла: «Его зовут Максим Максимович Литвинов, он заместитель наркоминдела. Не уверена, что он примет меня, но постараюсь.»

Фатали-хан отвёл её в здание вокзала, взял у смотрителя ручку с чернилами, кусок бумаги и стал что-то  писать каллиграфическим почерком. Протянул письмо Айне: «Вообще-то его звать Меер-Генох Моисеевич.» У Айны округлились глаза: «Он еврей?» Ответ Фатали зазвучал по-мусульмански: «Валлах." И тут же уточнил: " Кстати, это его фамилия.»

Литвинов , только что вернувшийся из Лондона ,  был размещён в просторной квартире на втором этаже в доме бывшего Удельного ведомства по личному поручению Ленина.  Его молодая жена венгерского происхождения Айви Лоу уговорила его и задержалась пока в Англии: международная ситуация  складывалась совершенно непредсказуемо.

Максим Максимович, выпив горячего кипятку с сахаром, уже  собрался было прилечь, когда в дверь постучался постовой Кондрашов: «Ваше благородие...Простите, товарищ комиссар. Там внизу к Вам дама просится. На вид вроде не потаскуха.» Он переминался с ноги на ногу комкая в руках кусок бумаги.

Литвинов махнул рукой: «Гони прочь. Я устал.»  Кондрашов пролепетал «Так точно» и положив на стол бумагу, собрался уйти. Однако услышал грозный голос хозяина квартиры: «Не надо здесь сорить, любезный. Что это за мусор ты оставил на столе?» Кондрашов возмущенно ответил: «Никак нет, товарищ комиссар, не мусор. Это бумага от  той самой дамы. Просила передать Вам.»
Прочитав записку, Максим Максимович сразу узнал автора: «Отставить, рядовой Кондрашов! Зови даму наверх.»

Перед ним стояла белокожая, черноволосая, черноокая молодая женщина в модном наряде французского покроя: «Простите ради Бога, Максим Максимович за столь поздний визит. Я –Айна Мусабекова из Баку, направлена на учёбу в Коммунистический университет. Но Ваш давний друг премьер-министр Азербайджана господин Хойский просил непременно зайти вначале к Вам.»

Литвинов стоял словно старшеклассник, уличённый в мастурбации. Опомнившись, быстро кинулся к шкафу и надел френч: «Прошу Вас, госпожа... Мустафабекова... садитесь. Очень рад знакомству. Позвольте предложить Вам ...вот это из Англии... шотландское.. даже врачи рекомендуют»

Усадив гостью, он вытащил две рюмки и разлил виски. Айна заметила, что руки у него задрожали. Она посмотрела ему в глаза в упор: «Мусабекова я. Но для Вас могу быть даже Мустафой. Но женского рода.». Она взяла у него рюмку и отпила густо напомаженными губами.

Литвинов вытащил из другой ячейки шкафа большой кусок копчённой говядины, батон белого хлеба и достал из кармана френча перочиный ножик: «Вот так оказывается живут русские комиссары. Никогда не мог себе представить там у себя в Лондоне.»

Он сел на стул и только сейчас обнаружил, что длинный разрез на платье Айны соблазнительно обнажил её шёлковые фиолетовые чулки. И  даже резинки белых панталон, которые плотно облегали полные ноги чуть выше колена: «К черту всё! Иногда даже хочется плюнуть на этих большевиков и вернуться в Европу.» Налил по второй: «Давайте выпьем ... за знакомство.. госпожа..» И услышал от неё то, что давно ждал: «Зовите меня просто Айна.»  Он протянул рюмку навстречу ей: «Максим. Для Вас всегда Максим.»  Айна протянула свою рюмку к его губам, потянув к себе его рюмку.

Максим Максимович был в восторге от её пухлых  губ: «Вы бесподобно хороши, Айна.» Сев к нему на колени на широком диване, Айна нисколько не удивилась некоторому оживлению на своих ягодицах: «Милый, не надо меня  смущать: потуши свет, а то мне как-то неловко так вот сразу..»
Покрывая её плечи страстными поцелуями, Максим зашептал задыхающимся голосом: «Божественная моя.. Обещай мне ...в следующий раз хочу лицезреть твою красоту при свете...»

Айна оседлала его с трудом: английский образ жизни не прошёл даром для Литвинова. Убедившись в том, что достоинство комиссара уже в плену, Айна стала медленно и ритмично входить во внешнеполитический курс новой России: «Хочу вкушать тебя, Макс.... работая под твоим начальством. Кстати, не против в следующий раз попробовать это в Сандуновских банях».

Наутро замкомиссара наркоминдела Максим Максимович Литвинов знакомил своих коллег с новым секретарём отдела Ближнего Востока Айной Мусабековой, а  по мужу - Султановой.  Перед концом своего первого рабочего дня, её вызвал к себе Георгий Васильевич Чичерин, народный комиссар иностранных дел новой России.

Айна вошла в кабинет главного босса, когда он разговаривал по телефону: «Феликс, неужели ты веришь этому хаму? Да, я работаю по ночам. Но это вовсе не значит, что я педераст! Строго между нами: меня можно назвать ловеласом, но не педерастом.» Прикрыв рукой трубку, Георгий Васильевич пригласил Айну, показав на стул, стоящий рядом с его креслом. Айна изящно подняв широкую юбку, уселась на край стула, однозначно обнажив свой бедро.

Глаза Чичерина устремились именно туда: «Так и передай всем товарищам, я терплю этого английского шпиона  только потому что его рекомендовал мне сам Владимир Ильич.»  Он рукой поправил подол юбки, и их глаза встретились.

Отключившись от беседы, Чичерин повернулся к ней с улыбкой: «Поздравляю Вас, госпожа Мусабекова...или Султанова?» Она загадочно улыбнулась в ответ: «Для Вас, товарищ комиссар, просто Айнуша. Можете располагать мной и днём, и ночью.» Его рука уже гладила собственную ширинку: «Айнуша – это даже очень по большевистски, по-ленински. Не затруднит ли тебя, Айнуша, повернуть ключ в замке: тут слишком много любопытных глаз.»

Когда Айна вернулась к его креслу, она совсем не удивилась откровенности хозяина кабинета: он выглядел гораздо бодрее и выразительнее, чем его заместитель-оппозиционер, вернувшийся из туманного Альбиона.

Чичерин так увлёкся восточными ласками, что не сразу услышал телефонный звонок: это был Ильич. Продолжая эмоционально летать в поднебесье, он пытался отвечать на его вопросы кратко и логично. Но взрыв подобрался предательски неожиданно.

Владимир Ильич, услышав громкий и откровенно интимный стон своего министра, захихикал по-ульяновски: «Ну вот, батюшка! Теперь-то Вам уже не отвертеться: я поймал вас обоих на месте преступления! Передайте этому Джугашвили, чтобы срочно отправлялся в Царицын. И хватит заниматься совокуплением на рабочем месте! Не то прикажу расстрелять! Причём, под дружный хохот товарищей по бюро".

 


ГЛАВА ТРЕТЬЯ.
ТОВАР ВЫСШЕЙ ПРОБЫ.

Мясная лавка Мамедали находилась в двух шагах от северных ворот в «Ичэри шэхэр» (Старый, или внутренний город). Некогда она с самого утра и до наступления сумерек была полна покупателей. Здесь можно было купить любую часть телёнка и ягнёнка, свежую птицу и потрошки, рёбра для кябаба,   бараньи яйца для гураманов  и внутренности для  «джыз-быза».  Как вы понимаете, название напоминает звуки  процесса поджарки. Хотя, старики помнят и неприличное название для этого блюда, не к столу будь сказано.

Но с  приходом к власти большевиков многое изменилось в жизни горожан: одних потянуло за рубеж, других – к оставленному ими  имуществу, третьи стали внимательно следить за чужими  жёнами,  любовницами и всегда особенными соседками. Работы у народа стало меньше, а времени больше.

Доходы лавки падали с каждым днём. Горожане стали меньше потреблять мяса. Мамедали был  вынужден уволить двух помощников, расстаться с юной любовницей Наташей-молоканкой и сдавать в  аренду летнюю дачу в Мардакянах.  Жена Месмэ-ханым, с которой они прожили тридцать лет, решила не мозолить ему глаза  и переехала к сыну.  Он учительствовал в сельской школе в Шемахе.

Закрыв лавку с наступлением сумерек, Мамедали по привычке завернул кусок бараньих рёбер: любил иногда побаловать себя .  В тёмном далане (переулок)  при свете луны он заметил, идущую перед ним  женщину. Несмотря на длинную  до пяток чадру, в её походке и фигуре угадывалось упругое  тело. Мамедали ускорил шаг, чтобы попытаться расмотреть её поближе: уж слишком ритмично дразнились  перед взором  молоденькие  ягодицы. Догнав он узнал её:  это была его  соседка Пикэ-ханым.

Её муж молла Муталлиб давно купил дом по соседству  для своей  второй жены. Сам владел фабрикой  хны в Тебризе, где  и жил  вместе с первой женой и кучей детишек. Часто бывая в Баку до красного террора, он часто заглядывал в мясную лавку Мамедали. В последний раз,  стараясь не смотреть в глаза,  просил приглядывать за Пикэ-ханым: «Очень трудно стало  пересекать границу».  Уходя, подарил несколько   мешков с хной: «Обрадуй своих женщин».

Мамедали   отправил  пару штук жене, а другую  часть продал по достойной цене: хна была превосходного качества. Чего стоили только сами  мешки, сшитые из шелковистого бархата!  И на каждом красовалась изящная тиснённая золотом вязь с именем  владельца товара, его адреса в Иране.

Сравнявшись с соседкой,  Мамедали вежливо поздоровался и открыл калитку, пропустив её вперед: «Да хранит тебя Всевышний, ханым, что-то редко ты  стала заходить в мою лавку. Неужели потеряла  интерес  к мясу?»  И тут же поймал себя на мысли, что фраза на одном из местных наречий  могла прозвучать несколько  фривольно.

Пикэ-ханым остановилась и повернулась к нему, приоткрыв свои почти детские глаза: «Пусть Всевышний и тебя бережёт. Интерес  не потерян, сосед, вкус  всегда на губах. Но как мне снять пробу? Мой ага (хозяин)  далеко от меня » .

Намётанный слух  Мамедали заметил в её тоне пикантный  юмор. Чуть приглушив голос, он наклонился к её уху: «Чтобы камень обрушился  на головы этих большевиков! С ними наши пухлые женщины худеют на глазах.  Пусть настанет день, когда  молла Муталлиб вернётся к тебе  поскорее,  Пикэ-ханым».

Под чадрой раздался глубокий вздох: «Сомневаюсь.  Слышала, что большевики скоро запретят многожёнство. И мне будет совсем не до мяса.» Мамедали не нашёл, что ответить: она была так  близка к истине. Он протянул соседке пакет с мясом: «Возьми и пожарь  мои рёбрышки. Если пришлёшь мне  кусочек, буду молиться за  твоих покойных  родителей».

Она растерялась. Не знала, насколько прилично одинокой женщине брать у соседа мясо: что он может подумать?  Не будет ли это означать измену Муталлибу?  Подумав с минуту, она всё же взяла пакет: «Давай я  быстро сделаю бастырму, а ты разожги свой мангал. Пусть Всевышний  пошлёт  нам аппетит.» Мамедали провожая её взглядом,  тихо прошептал про себя: «Считай, что мой мангал уже готов». Удаляясь, она ответила ему своими качающимися, как  гири, бёдрами.

Когда угли стали искриться ярко-жёлтым пламенем, Мамедали увидел, как Пикэ-ханым направляется в сторону его дворика. Под  тёмной кэлагаи (шалью)  колыхалась   длинная цветастая юбка. Прикрывая шалью пол-лица, она  протянула   кастрюлю с рёбрами, облитыми виноградным уксусом и  с накрошенным  на них луком.

Мамедали  с хитрецой  спросил: «Посолить-поперчить  не забыла?» Пикэ вспомнила старый и знакомый всем в те годы  шувелянский анекдот, в котором ключевой фразой была «Он начал с моей соли , а кончил   своим  перчиком".  Засмеявшись, она ответила примерно в том же духе: «Даже не сомневайся, Мамедали-ага . Всё сделала, как принято у нас  в Шувелянах». Мамедали с хохотом оценил шутку и предложил ей пройти в дом, накрыть на стол: «Да воздаст Всевышний тебе вдоволь  соли,  а мне -  перца. Пусть  все твои недуги перейдут ко мне».

Налив себе из колодезного ведра, Мамедали обмылся перед  совершением вечерней молитвы . Войдя в дом,  он зажёг  керосиновую лампу и  увидел сидящую  на коленях при свечах Пикэ-ханым: она была в ожидании соседа, чтобы совместно вознести  краткую ночную молитву.

Он присел на колени рядом . Прежде чем приступить к молитве, Пикэ-ханым еле слышно напомнила: «Сегодня первая пятница месяца Раджаб». Мамедали почувствовал прилив энергии: это была ночь зачатия Пророка. Тем самым он получил надежду  в вопросе,  станет ли Пикэ его женщиной этой ночью?

Предложил сесть за трапезный стол. Но она мягко возразила: «Люблю старые обряды: мои бабушки ели, сидя на коврах с подушками». Он с улыбкой уселся поближе, подогнув под себя ноги. Она по-прежнему придерживала рукой келагаи.

Мамедали  разделил пополам лепёшку, вложил туда  сыр-мотал, остро пахнущую  зелень тархун, ломтик ароматного пиршагинского помидора и протянул к её губам: " Во имя Аллаха милостивого и милосердного». Пикэ сняла платок и  раскрыла губы.  Мамедали увидел перед собой волшебной красоты глаза, точёные брови, румяные щёки и пухлые губы девственницы.

Она приняла свёрнутый в трубочку лаваш  своими губами, откусила небольшой кусок и произнесла: «Да придаст Аллах тебе мощи, ага» и принялась медленно жевать, скромно опустив очи. Эта древняя традиция вскормить из собственных рук означала приглашение к близости. Приняв еду, Пикэ дала свое согласие. 

Мамедали был предельно взволнован: он увидел   готовность  принять его, как  хозяина. Его рука всё ещё застыла в воздухе: «Аллах велик! Ты краше луны, Пикэ-ханым. Да благословит Всевышний родивших тебя! Твоя красота может поднять даже покойника из могилы!» Её глаза  приподнялись к его согнутым в коленях ногам: на левой стороне вырос волнительный силуэт желаний.

Постель  накрывала на полу.  Молча, дрожащими руками и дрожащими бёдрами. Взглядом испросив разрешения у Мамедали, она потушила лампу. Он не видел, как она раздевалась. Наконец,   приподняв  край йоргана , Пикэ проникла  в постель и голой спиной  подвинулась  к нему. Он прижался к ней и услышал  шёпот: «Пусть Аллах простит наши грехи. Отдаюсь  воле Всевышнего в ночь Рэгаиб. Возьми меня, агам (Хозяин мой). И да будет твоё семя  благословенным».

Мамедали входил в неё, словно султан - в новые, роскошные  владения. С первых же секунд  он понял, что его желают и ждут. Не прошло и нескольких минут, как он услышал её задыхающийся гортанный стон: «Ты овладел мной, агам. Теперь принадлежу только тебе». От этих слов он взорвался так мощно, как это происходило с ним лишь в далёкой  молодости.

С первыми петухами Мамедали проснулся совершенно другим человеком: Пикэ оказалась фантастически вкусной женщиной. Но в постели  её уже не было. Она видимо, ушла к себе ещё на заре:  остергаясь соседских  сплетен, оберегая репутацию и свою, и  Мамедали.  Помывшись холодной водой из колодца, помолившись и одевшись для нового рабочего дня, он по пути решил заглянуть к соседке и сообщить, что планирует завтра пригласить моллу, узаконить отношения.

Пикэ, занятая уборкой, не заметила, как он вошёл.  Стояла  в тонкой  ночной сорочке и нижней юбке-шароварах.  Подняв голову, она с улыбкой приветствовала своего хозяина:«Пусть  утро принесет нам прибыль, ага». Но тут же вспомнила о своём наряде и побежала одеваться.

Мамедали с  аппетитом рассматривал её шаловливые ягодицы в шароварах  и взорвался смехом.  Она повернулась спиной к зеркалу и поняла, в чем дело. Шаровары были сшиты из мешковин с хной. Причём,  лицом наружу,а изнанкой вовнутрь. Надпись зазывала очень непотребно: “Товар высшей пробы от Моллы Муталлиба".

Тем не менее, Пикэ гордо вернулась к нему уже  в тёмной длинной юбке и с платком до пояса. Её глаза горели гневным огнём и желанием ответить: «Что случилось, джаным (душа моя)? Вчера ночью  ты клялся, что одной ногой побывал в раю, а сегодня смеешься надо мной. Неужели мой рай оказался  слишком тесным для твоей ноги?»

Мамедали это понравилось. Но тут  за его спиной раздался цокот копыт. Это был городовой Бала-Гусейн  на своей дряхлой  зангезурской кобыле: «Пусть Аллах сближает всех соседей с раннего утра и до глубокой ночи.»  Пикэ-ханым покрылась густой краской и отошла от окна. После многозначительной паузы городовой добавил: «Меня за тобой послали, Мамедали. Сам  господин Нерсесов хочет тебя видеть у себя в ЧК».

КНИГА ИЗДАНА В США
4 МАЯ 2026 ГОДА