Фаны. Бухара

     Самовар гудел, из его латунной трубы рваными клочьями вырывался дым. Карманник, чернявый цыганёнок лет тринадцати едва не порвал мои шорты, пытаясь освободить свою ладонь, и я за неё почти схватился, если бы не задний карман, в который я минутой ранее переложил паспорт. Паспорт был дороже, и за него я держался обеими руками. Кошелёк с деньгами был не совсем мой, в нём лежали деньги группы, и слава богу, что из-за своей толщины он застрял в узком карманном проёме.

    Признаться, шорты, это не то, в чём обычные люди гуляют по Бухаре - тугой кошелёк неприлично оттопыривал карман, привлекая любопытные взгляды. Я ведь специально его туда засунул, как чувствовал, что могу потерять. Кожа в нежной части моего тела успела уловить касание мальчишеских пальцев, но прежде чем я завопил от неожиданности и откровенной наглости уличного воришки, он выдернул руку и исчез в проёме дымящихся мангалов. Очередь неодобрительно зашептала, то ли оттого, что цыганёнок убежал без добычи, то ли от моего непристойного вида, и подбежавшему на мои крики Афганцу оставалось лишь прилюдно меня отчитать: - Просил же тебя быть повнимательнее, здесь парья* шныряют.

    Ближе к вечеру мы вышли к площади у медресе Мири-Араб. Жара не спадала, и, поднявшись по каменным ступеням к арке, мы спрятались от удушающего бухарского зноя в её тени. Ветер гонял горячую пыль по серым плитам, сквозь которые пробивались сухие травинки.
 
- Не берегут красоту. Мозаика осыпалась, плиты, вон, вдрызг истёрты, наверно, их не меняли с тех пор, когда по ним ходил Марджани, - облизывая сухие губы, сказал я.

- Тюрок? - спросил Афганец.

- Казанский богослов, проповедовал терпимость, - ответил за меня Профессор.

- Мир Араб был как МГИМО для обеспеченных татар до революции.

- Любишь ты, татарин, пурги нагнать.

- Что ты имеешь в виду? - не понял я.

- А то, что не зря тебя на факультете муршидом прозвали, научился красиво ляпнуть об утомительно скучном, - съязвил Афганец. Помню, что закрыли его во время гражданской войны, а после Великой Отечественной опять открыли.

    В тёмном проёме раздался скрип деревянной двери, оттуда возник бородач в длинной светлой одежде с чётками в руках. Он оглядел нас, поздоровался и попросил не оставаться долго вблизи медресе, объяснив это неподобающей данному месту нашей одеждой. Я удивился и виду сторожа, и ещё больше тому достоинству, с которым он себя держал. Боясь, что он скроется за тяжёлой дверью, мы остановили его и стали расспрашивать.

- Бывали здесь раньше?

- Не-а.

   Бородач воодушевился, узнав, что мы студенты из Ленинграда, и пригласил нас вернуться утром следующего дня, в воскресенье, и тогда он покажет нам медресе и даже проведёт по внутреннему двору.

    На следующее утро Профессор, Афганец и я топтались у портика перед входом в медресе. Бородач, предугадав нашу стеснительность, открыл тяжелую дверь. Он пожал руку каждого, затем, сощурив глаза, представился в неглубоком поклоне. Его звали Сайфетдин, и был он вовсе не сторож. Мударрис, преподаватель истории в медресе, мусульманской духовной семинарии. Человек ещё совсем нестарый, он оказался начитанным и умным муллой, учёным исламских дисциплин. Одет он был в узбекскую рубаху с накинутым поверх ферганским чапаном, голову украшала белая чалма, на ногах красовались кожаные чарыки.

      Сопроводив внутрь, он усадил нас на широкую скамью и, поглаживая редкую бородку, стал расспрашивать о целях нашего визита в Бухару. Как оказалось, он был знаком с одним из аспирантов моей кафедры, и в недалёком прошлом оппонировал ему в Ленинграде. - Я читал труды многих ваших профессоров. Искренне завидую вам, вас учат лучшие в стране учёные, - несколько возвышенно, с лестью, достойной визирей, произнёс он. Я кивал ему и поддакивал, его вдохновлённая речь ввергла меня в состояние лёгкой паники, я вдруг представил, что он в сию минуту начнёт интересоваться темой моей дипломной работы, которую, сказать по правде, я тогда не начал писать. Слава богу, экзекуция завершилась так же быстро, как и началась, и уже вскоре он повёл нас вдоль кирпичных кладок внутреннего двора.
   
    Студенты разъехались на летние каникулы, худжры** для занятий были тихими и безлюдными. Мы ходили вдоль каменных усыпальниц в форме суфийских шапок, читали надписи деревянных надгробий с шестиконечными звёздами, гладили изысканную эмаль плиток и восхищённо разглядывали дорогие фрески. Мы заглядывали в двери худжр, келий первого яруса, и слушали Сайфетдина, который неторопливо, с явным удовольствием рассказывал нам об основателе медресе, достопочтимом Саиде Абдулле Аль-Йамани, об узбекских династиях средневековья, о жестоких правителях Бухары.  Изнывающие от июльской жары и недосыпа, мы кивали ему головами, стараясь проникнуться жалостью к проданным в рабство пленникам, и уже начали было посматривать на часы, как вдруг наш импровизированный гид спросил, не хотим ли мы подняться на крышу и сверху полюбоваться площадью и старым городом. Несмотря на солнцепёк и жару, мы тут же согласились.

    Крыша представляла собой широкую площадку из светлого известнякового кирпича с небольшими круглыми крепостными выступами. Стоящая напротив башня минарета, ворота мечети и выступы башен напоминали мне вырезанные из глины громадные шахматные фигуры. Перед нами возвышались два бирюзовых купола, нижние стены которых были покрыты отполированным серым мрамором. Обе стены были обрамлены мелкой мозаикой из синего камня, решётчатыми окнами и широкой полосой из сверкающей на солнце глазури. Белая арабская вязь, тонкой виноградной лозой плетущая коранические суры вокруг купола, поразила меня своей красотой и изяществом. «Нет бога кроме бога» - впивались в глаза и не позволяли отвести взгляд строки мусульманской шахады. Я наслаждался сверкающей бирюзой, касался ладонью тёплого камня и улыбался улыбкой блаженного.

     Подошло время второго намаза. Мы спустились вниз. Сайфетдин пригласил зайти с ним в небольшую мечеть, расположенную в правом крыле медресе. Мы остановились у резной двери. Сайфетдин вошёл в нишу михраба, поднял голову, закрыл глаза, и, поднеся ладони к лицу, запел. О, как прекрасно он пел!  Долгие призывные звуки азана поднимались вверх и, словно эхо в горах, отражались в кирпичных сводах мечети. Тембр его голоса был ярок, голос пронзителен и удивительно красив, он завораживал и печалил одновременно. Я обернулся и посмотрел на ребят. Афганец стоял, опустив голову, глаза Профессора блестели от слёз…

* парья - этническая группа, так называемая группа среднеазиатских цыган, промышляющих воровством
** классные комнаты

Фана в суфизме — высшая стадия духовного пути.