Портрет

В двухтысячном году накануне Миллениума, моя подруга Лиза уезжала на жительство в Израиль. До того мы были, можно сказать, наперсницами, четыре года, пройдя обучение в театральной студии, где Лиза играла весенне- летних барышень, а я лишь символы совести и терпения. Лизу приблизила к себе глава нашей школы, за её кровное еврейство, приблизила бы и меня, но я созналась, что к данному народу отношения не имею, хоть многие думают, что я оттуда. Нет, я всего-то из польско- литовской земли, откуда мои предки с материнской стороны. Об этом я стала узнавать когда поступала в ГИТИС, там мне прямо указали на мой выговор, и так получилось, что действительно, предки оттуда, а я этот выговор через поколение переняла.
Но речь не об этом. Весна двухтысячного, рано заплывшая жирком и вся кудрявая Лиза, я, уже подросшая и почти взрослая, рыжая до безобразия, гуляем по Столешникову.
Там сейчас пешеходка, а тогда ещё был выезд на Тверскую.
Мы зашли в знаменитый магазин Букинист в Столешниковом, пять. Там всегда было можно поймать атмосферу прошлого. Дубовые прилавки, книги до потолка, разные древности и альбомы с открытками и фотографиями.
Я бросилась, конечно, к открыткам и фото карточкам, которые продавались по пять, пятнадцать и двадцать рублей. Набрала на сотню, да еще повезло взять с письмами на оборотной стороне. Один кавалер писал о московской духоте и о том, что тётка прислала ему короб клубники. Другое письмо взывало к совести какой- то чаровницы.
Было и письмо, писанное поверх другого.
Военная карточка, написанная палимпсестом по чьему- то дореволюционному посланию.
Тут взгляд мой неожиданно приковывается к портрету одного человека. Карточка надвое разломана в районе шеи и за это стоит пять рублей.
Я хватаю её. Лиза сукоризнилась, что на успела завладеть ею. Я читаю на обороте, что молодого человека зовут С. Н. Шевердин- Максименко.
Кабинет - портрет сделан тут - же, в Москве.
Я бегу домой. Помимо прочих выделяю этот портрет, делаю подвесок и вешаю его на стену в своей комнате.
Мама, увидев портрет просто взбесилась.
- Он несет негатив! У него сломана шея! Он принесет нам несчастье!
Мама у меня мистическая, поэтому не могла не заметить, как я повесила своего Шевердина над столом.
Пилила она меня каждый день, но что- то мешало просто взять и выбросить портрет в мусорку, как она выбрасывали все, что ей у меня не нравилось и что она считала нужным у меня забрать и выбросить.
Надо сказать, что она так делает до сих пор. Если ей страшно от старинных часов, которые пугают её звуком, она их сломает и выбросит их, если кофеварка шумит, так- же, разобьёт и её.
Бесполезно ругаться или объяснять. Это просто вещи, которые с ней не вступают в контакт.
Итак, мама каждую нашу семейную неурядицу стала приписывать моему портрету.
Аня пьет- виноват он. Аня ругается с мужем- опять он. Мама попала в больницу- проклятый портрет. Отчим без работы- да просто это мой Шевердин! Как только я его принесла и повесила, как сразу- же началось!
Между тем, я находила утешение смотреть на этот старинный образ. Это был год 1905-15-й, скорее всего. Сергей Николаевич был одет в строгий сюртук с галстуком и стоячим воротничком, волосы его были убраны назад и острижены, как у Леонида Андреева.
В общем, ему на вид было чуть больше 20-ти.
Я пошла на принцип. Решила побороться за свою вещь, которая стала мне дорога и доказать маме, что она не имеет права лишать меня этого.
Но напрасно. Подключилась сестра и они устроили настоящий холивар в моем отношении.
Тут я вызвала Лизу, взяла портрет и мы пошли гулять.
Прошло, наверное, месяца три. Злополучный Шевердин был оставлен на Тверской, на приступке дома, и я думаю, его взяли к себе менее мистические личности и до сих пор он живёт где- то в чьей-то уже давно не девической шкатулке.
Но интересно продолжение.
В эпоху интернета я нашла его.
Да, его кабинет, как раз находился в судебно- прокурорской ведомстве, по адресу Столешников переулок дом семь. И стал Шевердин главным прокурором Московской области, а умер в пятидесятые годы.
Думаю, что разбирали бумаги и его фото сдали в Букинист, бывший по- соседству.
Я нашла два его портрета. На одном из них он ещё относительно молод, а на втором уже старик.
Странно, что он, как я понимаю, человек благородного сословия, пережил Революции и войны и ничто его карьеру не испортило.
Да, он попался мне в руки не просто так, да хотя бы за тем, чтобы я рассказала об этом. Хотя бы за тем, что долгое время я искала человека, похожего на него внешне. Так он мне нравился.
А те фотокарточки до сих пор у меня лежат.
И портрет Сергея Николаевича висит, который уже никто не может тронуть с места в моем доме.