Мыльный пузырь Глава 5

Начало здесь http://proza.ru/2024/08/31/817

Загородный дом свергнутого короля Гессора Грандескки, где он находился теперь под домашним арестом, покоился на небольшом возвышении, словно наблюдал за окрестностями с ленивой, но властной грацией. Его каменные стены были светло-песочными, с тёплым оттенком старого известняка, который веками впитывал в себя солнце и солёный воздух. Теперь, в феврале, этот камень казался чуть холоднее, но всё равно хранил мягкое золотистое свечение. Крыша была отделана старой черепицей, местами потемневшей, местами покрытой тонкой зелёной патиной. Ветер, приходящий с моря, шуршал в ней так, будто перебирал струны старинной арфы. Здесь царила тишина межсезонья, лёгкая прохлада. А трогательная роскошь этого старинного строения не кричала, а дышала уверенной глубиной. Каменные арки были массивными, но изящными, создавая ощущение защищённости. Кованные балконы с узорами напоминали морские волны. Деревянные ставни – выкрашены в глубокий светло-коричневый цвет, где краска слегка облупилась от времени. Мраморную лестницу, ведущую к парадному входу, украшали две каменные львицы, как бы охраняющие покой владельца.

Сад вокруг дома даже зимой не был пуст. Здесь росли вечнозелёные кусты, кипарисы, лавры, старые оливковые деревья с серебристой листвой. Их кроны слегка покачивались, будто вели неторопливый разговор. На клумбах распускались первые робкие цветы: анемоны, цикламены, примулы. Они выглядели как драгоценные камни, рассыпанные на влажной земле. Гравийные дорожки блестели после ночной росы, а где;то в глубине сада слышалось, как капает вода из старого каменного фонтана.
Февральский свет был здесь особенный – мягкий, молочный, с лёгкой дымкой. Он ложился на дом так, что каждая трещинка на камне, каждая веточка в саду становилась частью живой картины. Вечером же дом загорался тёплым янтарным сиянием – это светились лампы под аркадами, фонари вдоль дорожек, огонь в камине, который виднелся через высокие окна.

Единственное, что нарушало благополучие мирной картины, так это обилие полицейских, охранников и отрядов народной милиции, сторожащих резиденцию свергнутого монарха, находящегося под домашним арестом. А не будь их, вполне можно было бы подумать, что известная высокопоставленная особа просто отправилась на отдых, чтобы отстраниться на время от повседневной суеты.

Такое обилие охраны важной персоны совсем не было случайностью. И было продиктовано совсем не подозрениями о желании арестованного бежать. Этой ночью погромщики, разгорячённые бешенными ночными плясками и бесплатными горячительными напитками, добрались и сюда, громко высказывая свергнутому монарху свои возмущения.

Толпа поднялась к резиденции узника, как буря, которая долго собиралась за горизонтом и наконец прорвалась. Воздух дрожал от человеческого дыхания – горячего, тяжёлого, насыщенного ненавистью и возмущением. Лица пришедших казались словно вырезанными из камня, но глаза – живые, горящие, как угли в кузнице, от безудержного гнева.

«Вор! Ворюга!!!» - кричали они и бросались в окна камнями.

Гул стоял такой, будто сама земля под ногами гремела. Кто;то выкрикнул слова, которые давно боялся произнести. Кто;то просто стоял, но его молчание было громче грома.

Гессор Грандескки проснулся ночью от этих криков. Ему тоже не удалось, как получается, выспаться. Арестованный король встал, оделся и вышел из своей спальни, спустился по лестнице ко входной двери, что вела из дома в сад. В то время как толпа возмущённых граждан собралась за высокой оградой резиденции в ожидании. И эта толпа была преогромной.

- Никак не можем успокоить возмущённый народ, Ваше вел… сэр Гессор, - пожаловался офицер охраны, что был назначен главным стражем высокопоставленного узника. – Очень опасаемся, что смутьяны будут штурмовать ворота или полезут через забор. И если они сюда доберутся, тогда даже боюсь представить, какой погром они здесь устроят.

Офицера звали Рафаэль Монтелье. Он был сыном портового механика и школьной учительницы. С детства отличался наблюдательностью и умением «читать» людей по жестам и взглядам. Он был высоким, сухощавым, с крепкими плечами. Черты лица – резкие скулы, прямой нос, спокойные тёмные глаза, в которых редко отражались эмоции. Волосы – коротко подстриженные, с лёгкой сединой у висков. Он никогда не делал резких движений. Его жесты были точны, экономны, будто заранее рассчитаны. Одет он был не в форму, а в обыкновенный гражданский костюм цвета мокрого асфальта. Внутри пиджака – компактный пистолет и коротковолновая рация. В кармане – маленький кожаный блокнот с кодовыми пометками.

- Я могу выйти с ними поговорить. Может, мне удастся их утихомирить, - предложил арестант.

Гессор Грандескки отличался спокойствием в любой ситуации и никогда не поддавался на провокации.

- Я не могу вам этого позволить, Ваше вел… сэр Гессор, - уже в который раз поправился Рафаэль Монтелье, поскольку никак не мог привыкнуть к тому, что стоящий перед ним – уже не король.

- Почему? Боишься, что сбегу под шумок?

- Нет, не в этом дело. Просто я, как бы там ни было, отвечаю за вашу безопасность. А разговор с разбушевавшейся толпой может оказаться для вас фатальным.

- Ерунда, Монтелье, - возразил ему арестант. – Мне не привыкать говорить с недовольным народом. В должности короля, к примеру, это было одной из моих обязанностей.

- Но это в должности короля, сэр Гессор. Тогда люди и относились к вам соответственно. А теперь в шкуре арестанта, они могут поступить с вами совсем по-другому. Да они на что угодно способны. Это какая-то свора бешенных собак.

- Бешенных собак, говоришь? – переспросил, смеясь, Гессор, - А ты когда-нибудь имел с ними дело, Монтелье?

- Да приходилось по роду своей деятельности, - ответил тот, пожав плечами. - Здесь главное не делать резких движений и не выказывать своего напряжения. Иначе собаки могут воспринять это как угрозу. Нельзя бежать – инстинкт погони у них включается мгновенно. Нельзя кричать – это только усилит возбуждение стаи. Взмах руками – воспринимается, как нападение. Повернуться спиной – значит спровоцировать атаку. Пытаться гладить или «успокаивать» – собака в агрессии не различает добрые намерения. Тут помогает только спокойствие. Собаки – мастера чтения эмоций. Они мгновенно улавливают: напряжение мышц, изменение дыхания, резкие движения, направленный взгляд. Говорить нужно низким спокойным голосом – не угрожающе, но уверенно.

- Ты это правильно всё описал про собак, Монтелье. Поверь мне, при разговоре с бешенным народом действуют совершенно те же правила. Крики и приказы разойтись только усилят их возбуждение. Угрозы и стрельба в воздух будут восприниматься как нападение. Оправдываться и умолять – всё равно что гладить и успокаивать – в агрессии люди не понимает добрых намерений. А оправдания примут за слабость, что спровоцирует их атаку. Не обращать внимания – всё равно, что повернуться к собакам спиной – это только сподвигнет их на штурм. И если они сломают ворота или перелезут через ограду, то, поверь мне, остановить их будет гораздо тяжелей. Потому единственный выход – это выйти и спокойно с ними поговорить пока они ещё в конец не разошлись.

- Ну, раз так вы считаете, сэр Гессор, то попробуйте осуществить, что вы задумали, если уж так вам хочется.

И вот ворота резиденции дрогнули на глазах у разбушевавшейся толпы и начали открываться. Толпа качнулась вперёд – единым телом, единым сердцем, которое билось в бешеном ритме. И через несколько секунд пред ними предстал Гессор Грандескки – совершенно не при параде, в самой обыкновенной домашней одежде. Подобный вид очень обескуражил присутствующих, ибо таким они своего короля никогда не видели и поначалу даже не узнали.

- Вы что-то хотели, господа? – спросил он их, - Или на радостях решили устроить небольшой погром, чтобы немножечко поразвлечься?

С минуту вокруг стояла тишина. Просто никто почему-то не ожидал такого поворота событий.

- Мы пришли не разрушать. Мы пришли быть услышанными, - вдруг сказал кто-то из толпы, кто считал себя главным. – Всего лишь хотим задать вам, гражданин Грандескки, несколько вопросов.

- Несколько вопросов? – переспросил Гессор, - Так задавайте, господа.

- Как, когда и каким образом вам удалось наворовать столько денег?

- И вам не стыдно теперь смотреть в глаза своему народу?

- И мучила ли вас совесть по ночам, хорошо ли спали, ведь наверняка боялись народного возмездия? – слышались голоса со всех сторон.

- Это все ваши вопросы? – ответил на это свергнутый король, - А кто вам сказал-то вообще, то я что-то у вас украл? Что, разве доказано, что я – вор?

- Нет, не доказано. Но следствие ведётся…

- Вот когда ваше следствие что-то докажет, тогда и приходите со своими вопросами, - перебил роптавших арестант.

- И это всё, что вы хотите сказать своего народу? – продолжали слышаться голоса.

- Нет не всё, - сообщил Гессор. – А для чего я, по-вашему, созываю на завтра пресс-конференцию? Так что все дела мы обсудим с вами завтра. Завтра я отвечу на все ваши вопросы. А теперь расходитесь по домам. Спать, господа! Баиньки! Ночь на дворе.

Как ни странно, люди разошлись – не сразу, но постепенно малыми группами, судача и перешёптываясь. Они так и не получили ответы на свои вопросы, но хотели их знать. Хотя на следующий день на созванную Гессором Грандескки пресс-конференцию почти никто не явился.

- И это все, кто пришёл? – недоумевал арестованный король, просматривая списки, - Из серьёзных журналистов вообще никого? Пришли представители журналов «Музыкальный магазинчик», «Домашнее рукоделие», газеты «Районные сплетни»? И всё в таком роде? Интересно-интересно. Это как понимать? Ведь лишь только сегодняшней ночью граждане чуть ворота не сломали, чтобы говорить со мной?

- Видите ли, сэр Гессор, - объяснял Монтелье. – Дело в том, что как раз сегодня назначена встреча журналистов с лордом Вигемом Мауэром. Всё ушли туда.

- Значит, выходит то, что скажет народу лорд Мауэр их интересует больше?

- Похоже, что да. Ведь лорд Мауэр обещал народу разделить все те деньги, что находятся в том злополучном бункере. Он намерен раздать всё гражданам, чтобы каждому досталось одинаково и поровну. Об этом и пойдёт речь сегодня во время встречи на площади, а также на пресс-конференции, что пройдёт параллельно с вашей. И журналисты решили, что эти новости важнее. Кроме того, во всех СМИ и с экранов телевизоров со всех углов трубят, что нечего даже слушать о том, что вы кому-то скажите.

- Это ещё почему?

- Все считают, что и так всё понятно. Вы будет отрицать все выдвинутые против вас обвинения, обзывать своих противников, политических оппонентов, брызгать слюной, сыпать угрозами и так далее, и тому подобное. И самое главное, всё что вы заявите, будет совершеннейшим враньём! Потому и верить вам совсем не стоит. И именно поэтому всех больше интересует вопрос: как правильно поделить награбленные вами деньги. А про вас все решили попросту забыть. Вы – вчерашний день, так все говорят.

«Всё поделить поровну? – подумал тем временем про себя арестант, - Извечная народная мечта. Ну что ж, господа, раз вы сделали свой выбор, месть моя будет страшна. И видит Бог, я не хотел поступать с вами столь жестоко. А всё вам честно рассказать. Но так уж получилось, что рассказ мой никого, похоже, не интересует. Вы воображаете, что я стану до поросячьего визга всё отрицать, брызгать слюной, сыпать угрозами, обзывать своих оппонентов. Да не дождётесь! Ведь чтобы осуществить свою месть, мне ничего... ну совершенно ничего не нужно делать: просто молчать и ждать».

И именно в таком ключе Гессор Грандескки и провёл созванную им пресс-конференцию, на которую уже собирались представители малозначимых СМИ, в том числе и Артур Нандуш. При входе на пропускном пункте у него тщательнейшим образом проверили все документы, потом нашли его имя в списках приглашённых, далее пропустили на первый этаж в просторную залу, где уже собирались остальные. Хотя их оказалось всего-то человек десять – это, видимо, все из тех, кто пожелал посетить это мероприятие. И Нандушу было достаточно одного взгляда на них, чтобы понять, что все они – такие же неудачники в журналистике, как и он сам. При этом и в помине не наблюдалось поблизости кино-фоторепортёров, а также сотрудников каких-либо радиостанций, кроме самого Артура. И даже он оставил в студии свой микрофон, поскольку тот неожиданно сломался.

«Значит, более маститые представители нашей профессии, видимо и очевидно, отправились по более интересным местам, чтобы написать свои животрепещущие репортажи о происходящих в стране волнующих событиях. А про свергнутого короля все совершенно уже забыли, как и предсказывал дядюшка Жорж», - думал начинающий журналист.

Вскоре вошёл сам экс-король, вежливо поздоровался, предложил окружающим присаживаться на расставленные кругом стулья и сам уселся в удобное кресло. На нем был классический европейский костюм, не очень дорогой, но хорошо пошитый и сидевший на нём просто превосходно. Всё вроде бы начиналось прекрасно. Но после того, как все расселись по своим местам, наступило неловкое молчание. Не слишком опытные журналисты, присутствующие здесь, никогда ранее не видевшие перед собой столь высокопоставленного собеседника, весьма растерялись, и если даже заготовили заранее какие-то умные и животрепещущие вопросы, от смущения и неловкости их, видимо, забыли. Но и сам арестант, лишённый короны, тоже не спешил вступать в дискуссию, а смотрел на присутствующих представителей СМИ выжидающе, выдерживая зачем-то долгую паузу.

- Нам сказали, что вы собираетесь сделать какое-то важное заявление, - наконец начал разговор один из журналистов, обращаясь к королю, нарушая неловкое молчание. – Ой, простите, я не представился. Гуриш Карато, выпускающий редактор журнала «Музыкальный магазинчик».

- Важное заявление? Вам так сказали? – сделал вид, что изумился Гессор Грандескки, не меняя своего любезного, благожелательного тона, который был им взят с самого начала встречи, - Очень странно. А мне доложили всё как раз наоборот. Говорили, что у журналистов скопилось ко мне множество вопросов. Вот потому я и созвал пресс-конференцию. Но, однако, господа, вы не стесняйтесь, спрашивайте о том, что вас интересует. Я постараюсь удовлетворить ваше любопытство буквально во всём.

- Но разве, Ваше величество… то есть, вернее, да Бог с ними с титулами… вы не хотите опровергнуть все выдвинутые против вас обвинения, обличить ваших противников и политических оппонентов и всё такое прочее? – продолжил другой из собравшихся и добавил растерянно. – Газета «Районные сплетни» Чарльз Гугуньё.

- О, нет! – неожиданно ответил на это король, - Я совершенно ни к кому не имею претензий…. Ещё есть вопросы?... Нет?... Извините, я предложил бы вам чаю, господа, да только вот нахожусь в таком положении, что остался совершенно без прислуги.

- Я могу заварить чай, - вдруг вызвалась молодая, симпатичная журналистка, и поспешно добавила, - Марика Лузь, журнал «Домашнее рукоделие».

- Ну что ж, выручите меня, милая девушка, буду вам безмерно благодарен. Вот там в шкафчике, я думаю, есть чай, а также конфеты и печенья, а чайник вы можете разогреть вот в том направлении, там есть небольшая кухонька. А вы, молодые люди, не поможете ли мне выдвинуть на середину комнаты вот тот столик, чтобы мы все могли вокруг него удобно усесться.

Минут через пятнадцать-двадцать и экс-король, и журналисты в тёплой компании уже попивали из фарфоровых с золотом чашек ароматный чай.

- Я всё-таки хотела бы задать вам, господин Гессор Грандескки, ещё один вопрос, - заявила неожиданно для всех Марика. - Скажите пожалуйста, хорошо ли вас здесь содержат? Может, вы жалуетесь на что-нибудь?

- О, нет, у меня совершенно нет никаких жалоб, - заверил её свергнутый монарх, с аристократическим изяществом отхлёбывая чай из чашки. – Более того, представьте, милая девушка, со вчерашнего дня у меня появилась куча свободного времени, чему я до чрезвычайности рад. К примеру, это дало мне возможность покопаться в расположенной в верхней комнате библиотеке, и там я нашёл удивительные издания. К примеру, вот. Это Сократ в подлиннике, - продемонстрировал он окружающим книгу в старинном переплёте. – Всю жизнь мечтал прочитать Сократа в подлиннике. Вы не читали?... Нет? Так прочитайте обязательно, как будет у вас свободное время, очень вам советую. К примеру, сегодня ночью я нашёл у него, то есть Сократа, очень интересную притчу или скорее даже идею для театральной постановки. Послушайте, господа, я постараюсь изложить её вам во всех подробностях.

Некто, чьё лицо скрыто чёрной маской, возглашает, ведя аукцион:
«Господа! В этом ящике «НИЧТО»! Делайте ваши ставки!»
И тут, к великому удивлению, начинаются торги. И какие! Ругань, ссоры, драки, богохульства, интриги и всякие прочие мерзости. Такое создаётся впечатление, что это самое «НИЧТО» стоит великих денег.

- И чем же всё дело кончилось?

- А кончилось всё плохо, потому что каждый из участников торгов заплатил за НИЧТО по самой дорогой цене и остался ни с чем.

Выслушав всё это, журналисты изумлённо между собой переглянулись.

- Странно, мне казалось, что философ Сократ не оставил письменных трудов, а более был известен своими беседами и спорами с другими философами и мыслителями. А потом, разве во времена Сократа проводились аукционы?... Ой, да, позвольте представиться, Артур Нандуш издательство «Околоземная жизнь».

Король лишь только мило улыбнулся на это замечание.

- Ну, возможно, я ошибся немного, - примирительно пояснил он. – Быть может, эту притчу или идею для театральной постановки придумал вовсе не Сократ, а кто-то другой из древних философов. А, возможно, это и не притча вовсе, а просто во сне мне сегодня привиделось. Ещё есть вопросы?

- А как называется притча? – деловито осведомился Чарльз Гугуньё.

- Притча? Притча называется «Мыльный пузырь», - без особого выражения в голосе пояснил король.

- Странное название… Ну и название, - послышалось перешёптывание изо всех углов.

Впрочем, к тому времени чай уже был допит, а все печенья и конфеты съедены. Потому не совсем маститые журналисты, снова смутившись от очередной затянувшейся паузы и не понимания о чём именно следует говорить со столь титулованной особой, вдруг засобирались уходить.

- Извините, что не могу вас проводить, господа. С некоторых пор – не хозяин в собственном доме, - на прощание сказал своим гостям экс-король и уселся на диван со своей книгой.

- Ваше величество! – вдруг не к месту возгласила Марика, потому что, как и все здесь присутствующие, чувствовала какую-то противоестественность ситуации, оттого была обескуражена, - Вы уж нас простите, что так получилось… Я имею ввиду нашу революцию. Просто нам всем захотелось хорошо пожить. Ведь почему вам можно, а нам нельзя? Вот и всё.

- Ну что вы, милая девушка, - на это ответил ей экс-король, - совсем не стоит извинятся. Вы не смущайтесь пустяками.

- А вы нам точно больше ничего не хотите сказать? – снова осведомился Чарльз Гугуньё.

- Сказать? Нет ничего не хочу сказать, - получил он ответ.

- А вы бы подумали, господин Грандескки. Быть может, завтра будет поздно.

- Ну что вы, господа, куда мне торопиться? Я лучше подожду, когда лопнет этот пузырь. Тогда и поговорим.

- Лопнет пузырь? Какой пузырь??

- Ну, я же вам уже говорил – мыльный, - ответил с милой улыбкой экс-король.

После этих слов свергнутый монарх вновь углубился в чтение Сократа.

- Гессор Грандескки вёл себя очень странно, - позже рассказывала Марика на встрече со своими читателями, взяв в руки микрофон. – Речь его была бессвязна и говорил он какие-то глупости. Мне кажется, он просто сошёл с ума. И понять его вполне можно. Такое потрясение! Вы представляете, что это – потерять всё за один день!!!

- По крайней мере других объяснений столь странному поведению при данных обстоятельствах нет совершенно никаких, - соглашались с ней окружающие.

В тех уютных строениях как то, где вынужден был сейчас ютиться свергнутый король Гессор Грандескки, всегда есть уголки, которые не показывают гостям. Там узкий коридор с книжными полками, маленький кабинет с письменным столом из тёмного дерева, комната с коллекцией старинных рукописей и всякие разные безделушки. Здесь царил полумрак, в котором каждая деталь будто светилась изнутри. Воздух был плотным, тёплым, с ароматом старой кожи, табака и чуть-чуть – морской соли, принесённой ветром через приоткрытую ставню. Здесь стояла не пустая тишины, а наполненная шорохом страниц, лёгким потрескиванием камина и ощущением присутствия мысли.
В центре – массивный стол из тёмного ореха. Он выглядел так, будто пережил не одно поколение владельцев – да так оно и было. На столе лежал кожаный блокнот с мягкой, потёртой обложкой, перьевая ручка – тяжёлая, с серебряным пером, карманные часы – раскрытые, с тихим, почти магическим тиканьем. Стол стоял так, чтобы хозяин мог видеть сад через высокое окно: серебряные оливы, тёмные кипарисы, мягкий февральский свет. Позади – высокий книжный шкаф, заполненный томами в кожаных переплётах. Цвета глубокие: бардо, тёмно-зелёный, коричневый. На верхних полках – старинные карты, свитки, чьи-то исписанные мелким подчерком дневники.

Эту территорию согревал камин из светлого камня с резьбой из лавровых ветвей. Огонь в нём в эту пору горел почти всегда. На каминной полке – несколько коллекционных предметов: бронзовая статуэтка античного героя, фотография в серебряной раме, слегка потемневшая, камень, привезённый с побережья, гладкий, как стекло. Каждый предмет – как фрагмент чьей-то биографии, но ни один не объяснён.
У окна стояло кресло для размышлений – глубокое из тёмной кожи. Оно выглядело так, будто было создано для того, чтобы в нём сидели долгими вечерами, обдумывая планы, письма, решения. Рядом – маленький столик с книгой, раскрытой на середине, и бокалом густого красного вина. Свет в кабинете был мягким, рассеянным. Он падал через ставни полосами, создавая игру теней на полу и стенах. Вечером лампа с зелёным абажуром превращала комнату в остров спокойствия, где можно спрятаться от мира. В углу, почти незаметная, имелась узкая дверь. Она вела в маленькую комнату – архив, где хранились письма, документы, карты. Туда хозяин заходил редко, но всегда – один.

Вот и сегодня Гессор Грандескки оказался здесь. В кои-то веки у него появилось время посидеть и подумать о чем-то наедине с самим собой. И он с пользой использовал данную возможность, перебирая пожелтевшие дневники и старинные рукописи.
Ночь наступила тихо, как дыхание старых стен. Кабинет погрузился в полумрак – свечи догорели, и лишь слабое мерцание от углей в камине играло на блестящих поверхностях.
На письменном столе, среди рукописей и часов, стояла фигурка шута в шутовском колпаке с бубенцами. Три длинных конца колпака символизировали ослиные уши и хвост – атрибуты карнавальных костюмов во время римских Сатурналий и «ослиных процессий» раннего Средневековья. В руках у шута – погремушка, символ принадлежности к роду шутов ещё со времён Древнего Рима.

- Ну что, лживый дух, - спросил Гессор у фигурки, - сознавайся, это ты заронил в мою глупую голову эту дурацкую идею про бункер с деньгами?

И если бы кто-то увидел эту сцену со стороны, то обязательно бы подумал, что Гессор Грандескки реально сошёл с ума. Как можно разговаривать с фигуркой?

Но вдруг произошло нечто ошеломляющее. Сначала показалось, что это просто отблеск огня. Но металл задрожал, будто вспоминал тепло человеческой кожи. Бубенцы на колпаке зазвенели едва слышно, словно кто-то шептал издалека. Потом шут медленно распрямился, его глаза – две тёмные искры – открылись, отражая пламя. Он оглядел комнату, где книги стояли, а портреты наблюдали. Он с усмешкой коснулся своей погремушки, и в воздухе раздался тихий, хрустальный смех – не весёлый, а древний, как эхо забытого бала. Шут сделал шаг, бронза заскрипела и превратилась в ткань, и фигурка стала человеком, одетым в древнюю одежду и потускневший колпак.

- Разрешите представиться, почтеннейшая публика! – вскричал шут, потешаясь и веселясь. - Меня зовут Ильюль-Нюсю. Я – Дух Лицемерия, и управляю этим миром с незапамятных времён.

- Да знаем мы, кто ты такой! Тебе не нужно совсем представляться! И знаем мы что тебя зовут Ильюль-Нюсю! В древности ты покровительствовал бродячим актёрам. А теперь покровительствуешь королевскому роду Грандескки… Хотя, «покровительствуешь» это слишком сильно сказано, скорее подкидываешь сомнительные идейки его легковерным представителям, чтобы потешаться потом над людской глупостью, – перебил духа Гессор, его совсем не удивило почему-то такое волшебное преображение.

- Подкидываю идейки? Ну да, ну да… Идейки из пьес Рича Лангрена, следует уточнить, твоего достославного предка. И кто виноват, в самом деле, что он наплодил столько пьес. Впрочем, каких пьес! Скорее это были графоманские писульки, которые он считал шедеврами. Он создавал пьесы и в прозе, и в стихах, упражняясь при этом в остроумии, критикуя сильных мира сего. А бедные люди смотрели его театральные постановки и смеялись, потому что ненавидели богатых. Потому Рич имел среди простого народа грандиозный успех. Бедный-бедный Рич Лангрен. Нацелившись в короли, он и понятия не имел, насколько его популистские глупости были оторваны от реальности. К примеру, вот одно из его стихотворений:

Если б я был королём,
То не был ленью упоён.
Не спал, не ел, не веселился,
Для блага лишь народа я трудился.
Не набивал карманы, как вельможи,
И не дремал, как короли на мягком ложе,
Казну не пополнял, не строил бы особняков
За счёт страданий бедняков.
Не ссорился с соседями, не воевал,
И кровь народную не проливал.
А лишь раздал бы нищим, не жалея,
Богатства жадный королей.

Ну, и мечтатель был тот Рич Лангрен! Баллотироваться бы ему в депутаты, столько он наобещал народу. Но поскольку выборов тогда ещё не было, ему пришлось, чтобы добиться власти, действовать преступными методами.

- Ну, знаю я, конечно, эту легенду. Слышал в детстве от своей матушки, - сообщил Гессор духу. – И знаю я также, что согласно этой легенде, потомки короля Ричарда Великолепного были наказаны за то, что их предок незаконно занял престол и понатворил много глупостей, получив власть в свои руки. И слышал о проклятии рода Грандескки, причём не единожды.

- Да ничего ты не понял, Гессор. Или твоя матушка плохо объяснила тебе в детстве. Рич Лангрен был наказан совсем не за то, что незаконно занял престол. И даже не за то, что убил при этом законного короля Карла Митиндора. Разве кого-то в этом мире этим удивишь? И даже не за то, что он понаделал глупостей в роли главы государства – кто их не делает!

- И за что же был наказан Рич Лангрен и его потомки?

- За графоманские творения глупого писаки. А дело было так. Однажды Всевышнему попались на глаза театральные пьесы Рича Лангрена. А был Создатель как раз тогда в плохом настроении. Он прочитал, воскликнул: «Что за чуть!» И именно тогда наложил проклятье. А меня, Духа, покровителя бродячих актёров, заставил следить за его исполнением. И нечего меня в этом винить. Я тоже вместе с вами наказан. И всё потому, что поощрял писанину злополучного Рича. Да и потом помогал ему обманывать короля и приближённых.
Ты спрашиваешь меня: не я ли внушил тебе идею о бункере с деньгами? – продолжал далее дух, - Конечно я, кто же ещё? И всё во имя исполнения приговора Создателя по его указанию. А согласно постановлению Всевышнего, все потомки Ричарда Великолепного, на которых легло проклятье, должны исполнять роль глупых, жадных и порочных королей, разыгрывая в жизни из поколения в поколение все многочисленные пьесы своего незадачливого предка. И всё это в наказание за его глупое бумагомарательство, и рассуждение о вещах, в коих он совершенно ничего не смыслил. И разве ты не помнишь его пьесу «Мыльный пузырь или 300 триллионов лиоров глупого короля»? Волею судьбы тебе выпала роль в этой пьесе.

- Ах, вот в чём дело! – кивнул головой Гессор, - В этой пьесе Рича Лангрена некий король из рода Грандескки всерьёз мечтал стать самым богатым человеком в мире. Но поскольку не имел достаточно денег, приказал их напечатать в огромном количестве, думая, что от этого становится богаче. Но в конце концов только довёл экономику собственного государства до полного краха. Ведь от того, что напечатаешь много денег, государство твоё не станет богаче, как и ты сам, деньги просто обесценятся. Мне уже приходило в голову, это похоже на мыльный пузырь, который способен раздуться до огромных объёмов, но за счёт этого становится настолько тонок своими стенками, что в конце концов лопается в один момент.

- Конечно. И ты должен благодарить меня, Гессор, что я, как покровитель твоего рода, уговорил Всевышнего смягчить для тебя это проклятье, потому вовремя уволил тебя из своего театра и доверил играть роль глупого короля лорду Мауэру. Не думаешь ли ты теперь жаловаться на своё положение?

- Выходит, можно избавиться от проклятья, если уготованную тебе судьбой роль в некоей пьесе переложить на кого-то другого?

- Да тут и грех было не воспользоваться таким положением дел, раз лорд Мауэр сам так страстно желал исполнить эту роль. Ну, а раз он получил желаемое, то и проклятие рода Грандескки теперь перешло на лорда Мауэре. По крайней мере в данной конкретной пьесе. Так чем ты недоволен, Гессор?

- Нет, я не думаю даже жаловаться, - сообщил свергнутый король. - Просто, размышляя обо всём об этом, сам не могу поверить, что сотворил такую бредятину. И с замиранием сердца жду последствий. И что мне теперь делать? Может, покаяться в содеянном пока ещё не поздно? Рассказать про бункер, в котором хранятся бумажки лишь во всём похожие на деньги. И потому эти деньги совсем не способны кого-либо обогатить.

- Ты думаешь, что ты виноват? Во всём виновата глупость и жадность человеческая, а также безответственность политиков-популистов. А потому справедливо, чтобы эти виновные тоже были наказаны наряду со всеми прочими легкомысленными личностями, не думающими совсем о последствиях своих поступков. И если ты расскажешь обо всём людям, кто тебе поверит? Ты – всего лишь жалкий актёр, уволенный из театра. Не хочешь ли ты ворваться в разгар театрального действия и прокричать зрителям со сцены: «Вас обманывают! Это всего лишь пьеса!» Я уж представляю, как тебя высмеют зрители и участники действия. Нет уж, ты лучше сиди и помалкивай. Тебе не нашлось места в этом дурацком сценарии. Отдыхай в тишине и радуйся! Насладись лучше со стороны театральным действием.

- Но…

Гессор пытался говорить ещё что-то, но Ильюль-Нюсю уже не слушал его. Он прошёлся с умным видом вдоль книжных полок, читая названия книг и шепча их, будто заклинания. Потом остановился у окна, чтобы посмотреть на луну. Далее проговорил что-то странное, типа:

- Всё повторяется. Даже смех.

Потом он замер, превратившись снова в бронзовую фигурку ещё до того, как рассвет коснулся его лица.

Продолжение здесь http://proza.ru/2024/09/02/225