Часть I. Мери-ра

И вот он взошел, вечно юный древний бог солнца; бессмертный титан, как всегда беспечный и неутомимый, воспарил, неся с собой несчетные радости, улыбаясь своей опустелой земле, своим алтарям, колоннам своих храмов, которые судьба разбросала перед ним, словно сухие лепестки роз, мимоходом бездумно сорванные с куста ребенком и рассеянные по земле...утренние ветерки вот-вот унесут нас, превратив в спутников святого солнца, которое сейчас всходило под купол небосвода, величавое и ласковое, наполняя нас и Вселенную, как по волшебству, своей силой и своим духом.

<…> О благостное светило, ты, что без устали движешься там, в вышине, в своем необъятном царстве, наделяя и меня частицей своей души, посылая лучи, которые я впиваю! Хотел бы я быть счастлив по-твоему!

<…> Сынов солнца питают их подвиги. Они живут победой, черпают бодрость в собственной душе и радость в своей мощи.

Гельдерлин Ф.  Гиперион

Как свеча, таял день, и, как свеча, день погас, заступают уж звезды на лоно небес, и спит Земля ока Бога, милый Та-Кемет [3], в объятьях ночи, и покамест не объявилось просияние Твое на светлеющем небосклоне, восстающем из мрака; проснется вскоре всякое око: дабы лицезреть красу Твою. Воссияешь Ты – и будет день. Но еще ночь.

Старые мои очи не видят, как прежде, как тогда, когда был я близ Тебя, единый Твой друг и сподвижник, о Солнце [4].

Укрепляюсь я, вспоминая глас Твой! Буду жить им, покуда живо тело мое и когда умрет оно, о властитель небосклонный!

Укрепляюсь я, вспоминая зрак Твой! Буду жить им, покуда живо тело мое и когда умрет оно, о властитель Обеих Земель.

Укрепляюсь я, вспоминая зрак Твой! О, как услаждается сердце мое – Тобою, о поддерживающий творение Йота, Собою обновляющий мир!

Твоим произволением да дашь Ты мне век добрый в созерцании доброты Твоей повседневно непрестанно, о вознесшийся к Солнцу, ибо и сам Ты – Солнце!

Твоим произволением да дашь ты выходить Солнцу утром из преисподней, о солнцеликий!

Твоим произволением да дашь ты созерцать Диск, когда воссиявает Он в высоте небес, повседневно непрестанно! И насыщаться, богатеть, тучнеть – Им.

Во имя Твое буду я жить, покуда живо тело мое!

Вечно вековечно [5] душа моя и по смерти тела будет вспоминать имя Твое!

Глас мой неложен, ибо от Тебя и во имя Твое исходит он из сердца, о бог добрый, о бог единственный! Уста мои с правдою, о В-Правде-Живущий!

Хвала Тебе, о Солнце, Владыка дней, Творец лет, Царь веков!

Хвала Тебе, о Солнце, даровавшее Правду, вечную, величайшую, небывалую под Солнцем!

Хвала Тебе, о Солнце, явившее всякое око [6], а прежде его создавшее, давшее ему после всё потребное для жизни и сообщающее ему радость <…> Я пью вино доброе из бывшего двора Йота – в Твою честь, о Ушедший, я, слуга божий первый, великий среди видящих Йота в доме Йота в Ax-йот [7], как меня величали в иные времена.

То самое вино, которое Ты любил всего боле: багряное, как кровь, искушающе-тягучее и плотное вино именем Восход Йота, гранатовое. И второе по достоинству: Солнечное, соломенного света, словно Солнце уже взошло; оно легче и мягче – оно как Солнце весеннее. И третье по достоинству: Умиротворение Йота. Все три – солнечная кровь Йота, дарующая силы немеркнущие уставшему сердцу. Я привез их из Та-Кемет на чужбину, дабы вспоминать Тебя: на восходе и на умиротворении Йота, который восходит и умиротворяется лишь Тобою и для Тебя, о Солнце пространновеликое.

Сердце мое услаждено ныне, Светоподатель! Ибо наполнено питанием превеликим – Тобою! Ибо возлюбило Тебя сверх всего прочего! Очи мои – остротою лика моего [8] – видят вечно красоту превысшую – Тебя! И сердце Твое слышит славословье мое! От того сугубо услаждено сердце мое! И Ты – сердце, что в утробе моей! Ты, дающий быть целыми членам моим! Ты, образовавший плоть мою! Ты, творящий взыграние сердца моего подобно тому, как творю я хваление пред лицом Твоим добрым!

Молод Ты, как Диск, жив вечно вековечно, наибольший по веку своему!

Жив, цел, здоров!

Ибо Ты внял молению моему: «Да дашь Ты мне старость без удаления от Тебя!». И в удалении от Та-Кемет и от мига, когда солнечная Твоя душа вознеслась к Солнцу, я живу Тобою, и вот – Ты!

***

Кому возглаголет печаль моя? Никто не видит, никто не слышит, ибо закрыли глаза свои, как от Солнца, и бродят во тьме и во сне, как и прежде: до Тебя. Лишь Тебе – Единому Солнцу. Ибо меркнет Солнце Тебя любящих и встает Солнце Тебя ненавидящих.

Боясь летать птицею, из глубин невежества своего к Тебе взываю, ища Света немеркнущего! Ибо только Ты – Солнце!

Да будет мне, первейшему слуге Твоему, дано обрадовать Твое сердце!

Вот что глаголет печаль моя после того, как держал я совет с сердцем своим, о Солнценосный. – Она сказывает о жале, губящем душу мою, жале, Тебя погубившем, ибо оно губило святую плоть Твою, пока не погубило и сердце Твое.

Мертв Ты, о Солнце! Осиротел Та-Кемет уходом Твоим! Вседневно рыдаю – по Тебе! И тьма воцарилася – как отражение души Странника. Ибо путь Странника есть смерть, он и сам есть смерть, а Ты – жизнь!

Всегда нахожу я своевременным молвить о нём – о потрошителе благоразумия, о том, кому низость людская – яства.

Всех он клял в слепоте, но сам был самым слепым. Говорили порою, что он – чудо, хотя и чудак, но он не чудо, но чудовище…Словно тень его не то бродит, не то витает близ меня и ныне. – Ты созидал, он – разрушал, ибо Ты утверждал Жизнь – благородно и благодарно, а он, осквернитель, утверждал Смерть, притязая на нетленье во славе.

О Странник, с глазами человека из того света, беспросветно-тамошний и вместе с тем словно вездесущий, предтеча гибели и сама гибель, водворившаяся в Та-Кемет! С самого рождения твоего зрела в тебе тьма, чреватая гибелью! Горе!

О Странник, влекомый дерзостью и растаявший в ничто, проклятие черное Та-Кемет, бездною и грозою павший в родные земли! Сама пустыня – в гласе твоем! Пустыня – песчаное море, где нет ничего живого, где и камни порою вопиют к небу жалобно! Но пустыня лучше Тебя – она зеркало Солнца [9], Владыки владык, она – словно кусок золота, а всякое золото – отвердевший луч Солнца, отца и матери всего!
О Странник, ты видел лишь тьму и тени и думал, что это свет, и слово твое – крылья Икара; ибо как бытие твое багряно-мглисто, так и слово. Слово твое кинжалом вонзает в сердце тьму. Горе!

О непотребный! Помню первый брошенный на тебя взгляд мой: были тучи черные – снаружи – в небесах, ибо тучи черные – внутри – в сердце твоем. Ибо речи твои не мед, но деготь, о вечнонеправый гласом.

Спина Лжи будет брошена мною на землю!

О непотребный! Любитель и любимец темной толпы: прихрамывая, постанывая, стекалось убожество к тебе – к царю нищих. Проклятый, страдающий, алчущий любви, но любви не имеющий, нищий, в каждом слове твоем сквозили болезнь и  гноящаяся нужда-зуд…родом не от неба, но от перстных, из людского моря, с самого дна его…
О сын погибели, гораздый ложью! Злобник, похотствовавший низвергнуть милый Та-Кемет! Но всяк живой влечется к тебе: низостью и таимой ненавистью раба. Великий обольститель! И ловитва твоя велика! – Многие возлюбили тебя – и тобою возненавидели мир. Оттоль ночь для них – день, и день – ночь; оттоль зло для них – добро, а добро – зло; оттоль для них жизнь есть смерть, а смерть – жизнь, ибо свет для них тьма, а тьма – свет. Среди таковых и ты, о Солнце! Погублено Солнце тьмою! Горе! И умерло только лишь от того, что было прежде погублено – тьма смертная погубила бессмертный Свет! С тех пор – всё, всё говорит не Тобою, но Странником!

О непотребный!  Губитель, тобою, тобою повергся ко праху милый Та-Кемет!
Склонена глава моя бедою. И в беде взываю к Тебе лишь, о Солнце!

О Странник! Меж нас бездна бездн – её люблю лишь в сердце. Никогда, никогда не отвращу я гнев свой от тебя, о проклятие родины! О ославивший всё творенье! О губитель родины, чужедальний! Нет зла большего, чем вредительство противу нашей отчизны. Потому тебя и постигла кара. И так будет со всяким, кто вознамерится… Когда зачинал ты мысли гнилые в гнилом сердце, земля трепетала под ногами твоими, о Странник; Солнце, поначалу глядевшее на тебя с любопытством, в конце концов померкло. После тебя простерлась пустыня и ночь, ибо правда твоя есть правда загробного мира!

О Странник! Ветер жгучий, иссушающий и злой, ветер с Востока гнал ладью твою к нашим брегам, теплым и добрым. Я бы отдал тысячу жизней, дабы твою ладью поглотила бы пучина или же чтоб пристал бы ты к брегам врагов наших. Тщился я заградить уста тебе, отторгнутому от Йота и веяний Его, тебе – богопротивному, нечестивому и беззаконному! Мы есмы чада Света, сыны и дщери Солнца, а ты, змей, – мрак, чадо Ночи, хотя и нарицал себя светом. Верный ученик Апопа, желал ты поглотить Солнце, но был – мною – пронзен: изгнан навек! Верю и надеюсь: после – познал ты величие Солнца на вые своей, познал ты кару, о отвергнутый миром!
 
Где ты? Приял ли смерть? Канул ли в тьму кромешну? Вкушаешь ли сон вечный?
 
Пропал, как тень. Тенью и был всегда. И тьмою. И сном. Нет, душа твоя стрелою в небо не вознеслась, как того желал ты! Рожден был ты себе на погибель. Гнев пал на тебя! Да истребит Йот память твою на земле живых, и да не упокоится двойник твой, Ка, в царстве мертвых! Когда вошел ты в чертоги царские, во святая святых Дворца – в дом ликования Йота [10], в сокровенная сокровенных, в тайная тайных дома Йота, гордынею обуян, – земля восколебалась: только я учуял это. И только я узрел: молнийный сверк, изливаемый злою волею из уст твоих! Безумье глядело тобою! Молнии да поразят твой прах: вновь и вновь!

Сердце мое возмутилось тогда речами бесстыжими, направленными к умножению зла, ибо ты вещал глаголы погубления. И возглашал хулу на всё живое: отравными словами своими. Пагуба! Ибо когда пришел ты – ковалось – предательством – погубление милой отчизны.

Сердце мое вострепетало, и великая злоба поет ныне мною. Злоба праведная, ибо то злоба праведника. Никогда, о, никогда не протянул бы тебе руку примирения!
Странник с обветренным лицом, злоречивый, я помню смех твой – он точно острие бритвы и свист пущенной стрелы! Тобою Та-Кемет милый шел к гибели, самой тенью твоею летел он в бездну, о кладезь темнейшей мудрости!

Ибо ты – глаголами хуления на бытие – соделал Солнце обоеполым, а прежде обессилил Его, а еще прежде обманно <…> злобствованиями прелукавыми <...> как будто святая плоть Солнца была неспособна нести Его дух <…> тобою, тобою Он стал ни муж, ни жена, ни старец, ни юноша – без пола, без возраста, – короче, без плоти, сплошное без: лишенье и болезнь. Лишенье это и болезнь – твое рук дело, о Странник. И желал ты выставить их как преизбыток. Не как ни-ни, но как и-и. Тать, попавшийся на месте преступления и решивший выставить дело так, словно он – даритель, благоустроитель. Но вышло дурно. Что сказал бы на это, тать? Наверное, лишь Иа-Иа. – После тебя и из-за тебя Солнце думало, что твоими глазами взирала на него сама Мудрость, изливаемая из росных садов Иалу [11].

Безумье черное сперва постигло тебя, окаянного, после же ты заразил им Солнце, о полный злоречия черного! Простер руку на святый Та-Кемет, ибо еще прежде готовил его паденье!

<…> само разделение стезей на мужское и на женское свято, и сами пути те святы, но ты разрушил всё. Ибо не ты ли говорил: «Нищета человеческого рода уже в том, что оба пола выстраивают себя в соответствии со своим полом, заданным не ими, изначально будучи одним, а после творя разделение, тратя все силы свои, и без того хилые, сперва на создание, а после на поддержание мнимой бездны между друг другом. Мужское и женское – часть одного, а не противуположности, как свет и тьма; но свет претворяют они в тьму: своею слепотой».

Противупоставляя себя миру, ты отделил себя от мира: ты лишился всего; а в слепоте своей мнил, что всё обрел! – Нищий, ты всё соделал нищим. О, как тяжело иго твое, о душеловительное чудище из Ничто! Оно как удар молота и как стрела, пронзившая сердце!

Всё погубил ты, о нечистый руками: искроигрием слов и междумирьем снов, выдаваемых за жизнь,  а ложь – за истину святу, и ночью тщась затмить день…о Странник! Нет предела святой моей ненависти!

Но ненависть еще слишком многое для тебя и слишком дорогое. – Ибо ты нищ и наг: потому всё желал ты перевернуть вверх дном, подобно гиксосам-захватчикам, о бедоносный! Но ты хуже их. – Свои страдание, неудачливость и неудавшесть алкал ты выставить как последнюю высшую мудрость! Свою тьму алкал ты выставить как свет! Поистине: Та-Кемет не зрел большего жулика под Солнцем. Но ты не только жулик, но и слепец, ибо в нечистотах увидал чистоту, в дне – ночь, во зле – добро.
 
Больной, ты всё делал больным.
 
Тень, не подобает тебе вести себя как Солнце!

Взирая в небо, в Солнце правды, глаголю: оторванный от земли, непотребный, ты не убеждал, но принуждал. Я же всегда твердо стоял на ногах.

Зачем, зачем призван был ты из небытия – в бытие, о дух небытия?

Всякое око да слышит мною реченное! Отвратись злого и бодрствуй отныне, о всякое око! Бодрствуй и бди!

Нам для благоустроения отчизны и для покоя вящего надобно: дабы семена деяний его пали на камень – не на почву. Да не прорастут они. Им надлежит не быть.
Так творю я моление в сердце своем об удалении зла.
 
***

Странник, ты часто глаголал о некоем боге неизглаголанном, в коего и впрямь веровал ты и коего противуполагал ты создателю, на гарный огонь которого словно крохотные огнепоклонники-мошки, слеталось-де око всякое и погибало-де в его несветоносном, но огнедышащем величии. – Странник, всего лишь жертва ты – одному безымянному богу, предстающему как свет, но сам он – лишь тьма.

Но я не ведаю ни сего бога, ни коварного-де создателя. Я глаголал ему, ибо не верил в него: «О дух, измышленный людьми, придумка, надежда в силе нуждающихся, только что и могущий молчать или попросту не быть, ведь не разумеется же за «мочь» способность являться в снах, что суть ужасы, ибо тогда любое Я — не Я, ибо личность спит и плоть главенствует.
 
Быть может, ты желаешь, чтобы молчание твое я разумел презрением? Какая наивность! Того не будет, ибо я многажды бросал тебе вызов и не боюсь предстать пред тобою, о Кажемый: в одиночку — пред тобою и всем воинством твоим! Но только ты и можешь, как явить месяц за уходящее солнце, о несуществующий! О, ты положил пределы плоти моей! Ты посадил меня в клетку! О ты, молчащее убожество, коего попросту нет!

В том борение мое!

Это ты, ты соделал нас толь слабыми, что мы ничего лучше природы создать не можем. И не возможем! Что все чаяния наши — лишь подражанья природе».

Смех тогда  пронзил пространства, вторьем бытовала природа, ибо вторьем реченное отдавалося окрест; но молчал слепец. Ибо нет его. Но довольно о несуществующем!
Путь Странника есть путь в смерть, и даже самая смерть, а ты, о Солнце, — жизнь. Бытие его – таинство тьмы, Твое же – таинство Света.

Я слушал его с благородною скукою, тебя же – жадно внимая, припадая к сосцам мудрости, из тебя изливаемой, ниспадающей; но он, пришедший с дороги, пришлый, еще смел отторгать око всякое от сосцев мудрости Та-Кемет и мудрости Твоей, о Великий Дом [12]!

Не видела земля египетская большего угнетения, свершавшегося под Солнцем!

Притеснитель! Мудрость его – темный свет Солнца затмившегося!

Ты, о Солнце, говорил о нём как о <…>

Ныне с лика своего смахиваю я слезу. Слезу по Тебе, о прибежище мое. Заходит Солнце, и се глаголю Тебе, о Живущий-в-Правде. Ночами, когда Солнца нет, Ты, Солнце, говоришь мне: «Ты не познал Странника, он...», – но я не могу ответить Тебе во снах, потому лишь ныне говорю; и близко время!

Но он не свет, менее всего он свет. Он – словно Сет; иль приспешник его.

Странник – ничто, злотворящее, черное, отрицатель, ненавидящий жизнь и ненавидимый ею, хулитель ее, ибо что ж еще оставалось ему выдумать, чтоб не быть проигравшим в своих и чужих глазах? Только и остается, как не принимать жизнь и разуметь сие добродетелью высшею!
 
О искуситель, всековарный и черногласный!

Небо оплодотворяет Землю: эта Истина известна по всей земле. Он – проповедник половины, нецелого, нецельного, части; и часть сию, сие нецелое, жалкую половинку еще выдавал он за целое! Тать! Он ратовал лишь за Небо, за начало отцовское. Слепец, в слепоте своей возжелавший  Землю извести! Иль убелить её, стерев все тени! Но Солнце любит длинные тени, оно рождает их! Человек порою устремлен к Небу, но произвела его Мать Земля, оплодотворенная Солнцем.
 
О Странник, о неблагодарный, о проповедник Смерти!

О ежели бы Ты помнил тогда, когда тьма пришлая сгустилась близ Тебя и Тебя ослабляла, о Царь всех царей, что приятие жизни не слабость, но сила, втройне сила, а неприятие ее – слабость, втройне слабость. И слабость – уже мысли о грядущем, и не только слабость, но и бегство себя, ибо бытие есть священное существованье меж прошлым и грядущим.

Свет Жизни от века и до века освещал и освящал лазурную игру бесчисленных отражений Бога. И сумерки богов прежних суть восход Его.

Прочие народы насоздавали себе богов, подражая единому Богу-Солнцу, создавшему око всякое; но то недолжное подражание. Выдуманным богам стоило бы еще поклоняться человеку: вновь и вновь и до скончания Вечности.

Истинно, истинно говорю Тебе на исходе дней своих, убеленный сединами, о владыка Обеих Земель: божествен не только и не столько самый Бог, но Твое и мое о нём представленье, великие и славные Твои помыслы, чаяния, прозрения, видения и даже самые сны, о Эх-не-Йот [13]! Ты лучезарен – до боли, не богоподобен: Ты и был Богом. Нет другого Бога, опричь Тебя. Тебя!

Ночь существует лишь для того, чтобы Солнце, ослепленное Тобой – Своим отражением, – отдыхало от Твоего сияния, о Тот, Кто Солнце и Сам!
 
Поистине, о Солнцеликий, если бы Тебя не существовало, Тебя стоило бы придумать!
О Солнцеокий, Ты зришь на меня ныне, словно Ты живой, словно здесь Ты. Но Ты и жив, и здесь – и впрямь, о Первенствующий.

О великий царствованием! Помнишь же, когда Луна, серебро Йота, нежданно облила пространства, Ты глядел на ночное небо – пристально, тяжело, напрягая волю, святость всего сущего нависала над нами: и пала звезда, словно желая поклониться Богу: такова была сила лазурных Твоих очей. Трепетал небосвод, кружился, стал воронкою. Пали в обморок многие, но не Ты и не я, любовники Солнца и Его возлюбленные. Пробуждалось Солнце, размахивая незримыми и неведомыми своими крылами.
 
Но Ты не Солнца слуга главнейший и первейший средь главных и первых; того боле: и даже не сам – Солнце: Ты больше Солнца, о наивеличайший по веку своему, о крепчайший мышцею, о вечноликующий! И не оно, но Ты – владыка неба, владыка земли – вечно вековечно! О Солнце солнц!

Бог везде, всюду: глядишь в небо, и Бог предстает небом, созерцаешь ночь – и там Он, слышишь шум или внимаешь тиши – и то Бог. Он и в громе, и в молнии, Он во дне и в ночи, в звездах Он и в Солнце и Луне, в красе и уродстве – Он.
Когда зрится мною земля, сожженная Повелителем, единым и всечистым, — Солнцем, — зрю я близость Отца, Отец близ меня, и я исполнен восхищения, почтения и преклонения пред могуществом Его и мудростью. Солнце — воплощенная Вечность, бьющая точно стрела, но бьющая отвесно.
 
Я зрел Черную Землю: Твоими глазами, ибо я – глаза Твои. Она – святое существо, Река – ее вена, воды Реки ее – ее кровь, столица новая (которая в душу пламенеющим мне глянула светом, как только увидал я её, светозарную) – новое сердце ее, а Ты – ее разум.
 
Ты любил свет, и свет любил Тебя; Ты боялся ночи, ибо ночь утомляла Тебя, пия соки Твои и пугая всестрашащими снами: боги прежние мстили Тебе. Высочайший, Ты отдавался страданию, как низкие — состраданию и наслаждению сострадания; и прочим наслаждениям.
 
С тех пор, как Ты – еси, человечность есть средокрестие дольнего и горнего. Рабы десницы Твоей возвеличены отныне и до века.
О Солнце животворящее, всеосиявающее, начало зачинающее, всеоплодотворяющее, Бог на земли!

О Солнце, ежеденно румянящееся: зарею: от стеснения: за совершенство мерности, за божественную бедность  замысла, за тамошнюю простоту!

О Солнце, пошли частицу Твоей вечности! Глаза мои устремились к окоему, но они не находят Тебя!

О Эх-не-Йот, в Твоих божественно-тройственных, но не трояких, зрачках отражалась — целокупно — вся земля возлюбленная, предорогая Та-уи [14], отчий дом.
Твоя душа — душа родины святой.

Не задергивает себя око Божье в Черной Земле, ибо благословенна она – всегда зримо в ней Солнце, ничто не скрывает его, и в нас ежеденно бьет его золото: такова воля Бога.

Только в Тебе мир находит успокоение, ибо обретает цельность и лад. Но умерло Божество – умер и мир.

Помню Твое последнее: протягивал Ты руку, тщась поймать Солнце десницею, – словно Ты не был и Сам Солнцем, о Солнце! Странник, странник повинен – он, он посеял зерно сомнения: в том, что Ты – еси.

Но нет более ни очес Твоих, ни милой родины, отечества песков и Солнца…

Никто не смеет произносить имя Твое, о Солнце! Низкие прокляли Тебя, о Творец света! Те низкие, изменники, коих простил Ты в сердце своем по великой Своей милости, о Ты, простивший всех и вся, любивший всех ненавидящих, лия на всякую тварь, на всё живое солнечную Любовь!

Но нет ее боле!
 
Свет Солнца, единый дар, сладчайший <…>

Лучи-руки-стрелы Твои сломлены, о Правогласный!
Всё во мгле и в темях всё.

Пало всё, ибо всё, как встарь! А встарь есть тьма, мгла и темень, лишенная Света – Тебя!

***

Кто виноват в том? Странник, погасивший Солнце вовеки веков! Укажите, где он, покажите мне его – и я бы после того, как подверг его пыткам, не ведающим пределов жестокости, после того, как свет жизни исшел бы от него, после того, как <…> я бы грыз кости его, тень его и самое имя его. Тенью пришел он, тенью же и ушел.

Но всего более я виновен. О, казни меня, о Свет, казни! В том вина моя, что говорил я вкрадчиво, тихо – вовсе не так громно и грозно, как ныне, как Свет исшел из мира. Помнишь, как говорил я, когда Странник удалился из Солнцем обильных наших земель, и мы играли в камни? Не так и не то говорил я, успокоенный  паденьем его, словно минула опасность, но опасность не минула и  уж не минет:
 
«Не понимал и не понимаю мироотречности его. Мир всегда выше и чище любых представлений, с ним бороться – что с собой. Но учение его – отрицание возможности преображения себя и мира. Это уступка слабости; того более – это слабость воплощенная. Уйти, уйти, как трус, покинуть вечнобренный-де мир, и только где-то там… В непризнании мира – грех и скрытая червоточина. Раздвоение мира – болезненность сознающего сие и сие высказывающего; се есть личный упадок духовный – и не более. О друг милый, стези его ложны, они не столько губительны, сколько бессмысленны и бесплодны; в сущности, не только мысли Странника, но бытие его – пример недолжного.

… Откуда красота и свет? Откуда сила духа и свобода в человеке? Это то, чем человек до конца и предела никогда не сможет овладеть. Это не его собственность – дух – дух выше и больше его. Но этим он не раб и не червь. Дух – это дар: человека человеку, ибо человек есть источник и родитель духа, а не некий премирный Отец, как хотел было выставить он  дело, наделив несуществующего лучшим, что есть у человека; и есть оно, лучшее, в человеке милостью самого человека. Дух дал человек человеку, чтобы тот сам научился творить и привносить новизну и истину в жизнь. Дух не лишает мир красок, как то хотелось бы Страннику; дух и есть самая яркая из красок. Он освещает и освящает всё светом истины –  в подлинной красоте и бесстрастии! Бесстрастие не убивает жизнь, потому что дух и есть жизнь, и высвечивает всё подлинно живое во всём сущем...Ибо дух есть Солнце, а Солнце – дух!
 
Духовность – это принятие бытия, если угодно, святое пред ним смирение, ибо оно – творение Йота, когда жизнь принимается в ее простой и непредсказуемой красоте: и принимается  не только прекрасное мира сего, но и безобразное. И в том сила, чтобы не проклинать безобразное, но разуметь его по достоинству тенью прекрасного, необходимою для того, чтобы прекрасное сияло ярче. Приятие жизни не слабость, но сила, а неприятие ее – слабость, единая слабость. И слабость уже мысли о грядущем; и не только слабость, но и бегство себя, ибо бытие есть священное сущестованье меж прошлым и грядущим.
 
Дух не есть уход из мира и презрение к нему, ибо мир не черный и не белый, но многогранный; легкость бытия – вот что должно быть в сердце и чего у Странника было менее, чем у кого бы то ни было.
 
Странник  глубоко ошибался: созидание – не в разрушении, путь его гибелен, и нет границы между дольним и горним, они неразрывны, и настоящее, вечносвятое настоящее есть взаимопроникновение горнего и дольнего, тамошнего и здешнего, потому и возможно преображение, иначе бы мир жил не в соответствии с  Мэ [15], но в соответствии с Исфет [16], и был бы он тогда самим разрушением, и гибелью, и беззаконием: ибо божественное разлито в здешнем. Самая природа овеяна божественным и сама есть божественное. Природою горнее вливается в дольнее, надмирное нисходит до мира, изливаясь в мир, но только человечность – средокрестие дольнего и горнего. Жить согласно природе и заповеданному Богом – нас усиливает и оздоравливает; усиления Я – нас ослабляют и в конце концов приводят к болезням и безумью.
 
Странник  же отрешился от божественного и служил не богам и не Богу, но их тени. И потому ушел в небытие. Своеволие губительно и даже всегубительно, самоубийственно и безысходно: воля не должна расходиться с целым. Отделение себя от целого – не только следствие болезни, но и само по себе болезнь; но он, великий нечестивец, не только отделял себя от целого, но и примеривал на себя ризы Бога. Безумец! Как будто Истина нисходит лишь тем, кто продал дольнее в сердце своем! Но она нисходит иным –тем, кто переживают горние и дольние веяния непосредственно, через сердце и уже в здешней жизни, ибо сердце их отверсто, а не заперто семью засовами, как у тебя, Странник. Впрочем, ты и не имел в себе сердца. Истина нисходит сочетавшим в сердце своем горнее и дольнее воедино – да так, что не развяжешь, а таким, как Странник, нисходит безумье лишь. Плененный своим же учением, ввергнувшим его в изгнание, заточившим и пригвоздившим его: к небу, – он винил всех и вся в слепоте, но и сам он – слепота воплощенная, и силу черпал он из источника черного и отравленного. Истина – свет. А Странник  исходил из тьмы, а тьма – всегда ложь. Истина не может ни рождаться из тьмы, ни жить во тьме, а если и может, то лишь прорастая и исходя оттуда, становясь светом, словно дерево тянет себя к Солнцу. А Странник – менее всего солнце, ибо Солнце – это Ты, лишь Ты.

Я тех мыслей, что он разумел себя совершенным и выдумал несовершенного творца мира и некоего М., которого никогда и не было, нет и не будет, ибо не может быть. Странник – родитель лжи, и ложь, одна за другой, извергалась из него, как нечистоты в отхожем месте. Свои он измышленья разумел истиною…но о них ни слова боле!

Не воскрес! Не воскрес! Не воскрес!

Притязал ли он на нетленье во славе или нет, но надобно всё для того сделать, чтобы ее и впрямь не было, самого имени его не было, чтобы и сама тень его затерялась во тьме, ведь знаешь же Ты, о Солнце, что он, быть может, лишь первенец из имеющих быть. О пыль веков!".

Так говорил я тогда, искореняющий неправду. И ныне воскликну вновь и вновь: 
Не воскрес! Не воскрес! Не воскрес!

***

Но горестно в сердце: не убедил я высокое Твое сердце в истинности словес моих и губительности словес Странника. Чары Странника оказалися сильнее, полновластнее. То моя вина и беда. Доднесь стражду я, находясь на чужбине, принужденный смежить очи вдали от прелюбимой родины. Увижу ли хоть краем глаза милый мой Та-Кемет?
На то надежды нет. Ибо нет Земли Черной, как нет и тебя, о Солнце! Жрецы, подлые и мнимые служители подлых и мнимых богов…они…стирают память…они тушат последние лучи Твои, о Светозарный! Они лиют ночь и тьму: собою! О ужасные, вы – Странника порождения!

Все они суть стыд и прах пред оком Солнца, но ведь Ты ведаешь: во мне – частица его, о Владыка бывшего, сущего и грядущего.

***

О Север! Колеблемый, жадный, мреющий – не от Солнца, но от перемен, нечестивых и постоянных. Логово жутких орд, похотливо глазеющих на святой юг, движимых распаленною похотью к святой нашей родине! Ханебу [17]! Нищие с жадными очами, богатые лишь обманом, и похотением: жаром нижайших страстей, – ничем не дорожащие, зыбкие и зыблемые, свободно и без сожалений отправляющиеся на край земли, созданные для разбойничьих набегов, ибо ничего не имели, не имеют и иметь не будут! Страна заснеженных гор, ручьев и лесов! Нет в тебе крови: святого Хапи [18]; лишь жалкие ручейки – словно прорезающие мир малые едва зримые сосуды…
О Север! ты лишен <…> лишение – твоя матерь…

<…> обличение <…> зла не имею, я чист, я чист, я чист <…>

Иные земли, опричь Та-уи, бессолнечны, объяты тьмою. Но рыдай, Черная Земля…некого призвать к ответу…Рушится град стольный, город Солнца, земля колеблется, ибо твердь небесная зыблема в зыбь, и звезды упадают. Рушится град стольный, город Солнца, небо, спущенное на землю Твоею десницею, вотчина Солнца, его дом, город-храм и святая земля, новое – но уже переставшее биться – сердце Черной Земли.

Нет сил боле.

И вот уж Солнце, оплакивая город свой, рыдает после кончины его: разразившимся невиданным ливнем. Пустыня –  как болото – из-за слез небес.

Ты падешь, Та-Кемет. О, как падешь ты!

Ибо ты уже пал, ибо пало Солнце, свет всеосвещающий и всеосвящающий, начало всего, сама жизнь, сердце мира. – Негасимое Светило ныне – как глаз мертвого, как пузырь на нечистой воде! – Из лотоса родилось Солнце, но завял лотос: зловонною тьмою, – и закатилось навеки Солнце.

Солнце более не лобзает ни меня, ни родину мою.

Солнце более не прорезывает тьму.

Солнце более не ласкает сердца наши.

Твоя Смерть,  Великий Дом, – словно затмение Солнца; всё умерло – с Тобою; ибо всё умерло – Тобою.

Ибо не Солнцем был Ты, но Солнцем солнц.

Молчаньем молчит земля и небо. Ибо нет Тебя боле, о Живущий-в-правде, о сама Правда!

Ибо <…>

Вот что глаголет печаль моя.

***

Но жительствует  праведник  в росоносных полях  иалу и после смерти своей, и все дела его жительствуют вместе с ним, ибо что здесь слабеет, стареет, клонится к упадку, погибает – там рождается, крепнет, вечно-молодеет, вечно-растет, вечно-возвышается к небу, – так верит каждый из рода не знающих вещей [19] и каждый неджес [20], подданные Солнца Твоего, надеясь на то, что коли здесь он раб, то там претворится в господина.
 
Там и впрямь многое – наоборот, о Дающий живот [21] и Зиждущий сирот [22]! Многое да не всё. Ибо не сделается там раб господином, а господин рабом, кроме тебя, хитро-лживый Эйе [23], неправый и помыслами, и голосом, и делами! Да истребит Бог память его на земле живых, и да не упокоится двойник его, Ка, в царстве мертвых.
 
Там – после смерти – есть и другой Та-Кемет, здравствующий и процветающий, прорезаемый реками полноводными, обильный злаками, пребогатый, находящийся не на чуждых небесах, о которых говаривал Странник, но под землею, на западе: полные росы поля Иалу и Та-Кемет подлинный –  одно,  – так верю я.

Истинно, истинно говорю Тебе, о Солнце: я – не то, что хитро-лживый Эйе, лишь при Тебе, подле Тебя хуливший Амона, а сам его славивший – за пределами Дворца, шептавший Тебе елейное, а за глаза говоривший о Тебе худое. От века и до века таковы были и будут жрецы Амоновы. Но и питавшийся светом Твоим народ не был с Тобою, о Солнце! Народ – лишь клоп, присосавшийся к плоти Твоей, о Владыка приказаний.

Пусть всё погибнет – ибо всё померкло – Твоею смертью. Сгиб Свет. Лишь бы вспыхнуло на миг золото пустынь – отражение золота Солнца, зрака Бога; и милый Та-Кемет – лишь отражение и тень…всё есть отражение и  тень тамошнего – но вовсе не того тамошнего, о коем сказывал Странник…Мудрейшим из живых тамошнее кажется перевернутым здешним, но истинно говорю: палимое зраком Бога здешнее – перевернутое тамошнее – милостью тамошнего. В том мудрость единая. Но и в том она, что предстоит еще умереть: родиться в тамошнее. Ибо пакибытие и есть бытие подлинное. Хет [24]!

Вот уж и я славлю тамошнее. "Странник заразил тебя своей болезнью" – сказал бы любой. Любой, но не Ты. Ибо ведаешь Ты: тамошнее тамошнему – рознь. Об ином тамошнем глаголю я в сердце своем!
 
Вот что глаголет радость моя.

***

Прости, что, недостойный, я думал давеча в сердце своем, отлученном в те миги от света Твоего, что Странник глядит на меня Тобою, о Творящий предопределение. Словно он вселился в Тебя, в пречистое, белейшее сердце Твое; и, вселившись, им завладел; и, завладевши им, завладел и Та-Кеметом, дорогою отчизною. Ибо он ходил с Тобою, как тень. Он и был ею!

Однажды – единожды – по слабости сердца и скудоумию казалось мне, недостойному: хитрец, был он трижды рад в черном своем сердце, когда  провозглашая те или иные мысли, влагал их в уста Тебе, а прежде в сердце и даже в сердце сердец, а Ты верил, что оне Твои, что мысли те и ими порожденное после, их посмертные судьбы, ибо посмертные судьбы мысли начинаются тогда, когда обретают оне земное воплощенье, и есть Ты сам. Тобою провозглашал он мысли, всегубительный и всековарный вития. Ты – Свет единый. – Ты чернел им. Чернел и слабел. Чах, пока не погиб. Хитрою, неискреннею лестью бросился он Тебе в сердце: самым удачливым царем нарицал он Тебя, Единственным, ибо Ты, лишь Ты воплотил волю Свою, а не волю богов, как все великие домы до Тебя; того боле: единственным Богом нарицал он Тебя, Богом-во-плоти. Но его ложь была правдой: в этом, лишь в этом. Солгав в сердце, сказал правду. Так преискусно влагал Тебе он мысли, что убедил всех прочих в своей вере, что то не его-де мысли: он передал их Тебе. Мысли были его, но чего тогда не понимал я в сердце своем, так этого того, что Ты освятил  их и обожествил – Собою, – а после воплотил, и мысли стали явью, того боле: мысли стали миром; и мир пересотворился.
 
Недостойному, мне казалось: Странник говорит Тобою, но Тобою глаголал сам Йот, Единый Бог; устами Твоими сказывала сама Правда.

Недостойному, мне казалось: Странник говорит Тобою, но многомощен и многомудр Ты, о наивеличайший по веку своему. Крепко держал Ты в деснице бразды правленья, о Предстатель. И поныне держишь, о Правда воплощенная.

Ибо: 
Лишь ныне понял я в сердце своем, которое – часть Солнца: Странник – попущение Солнца; и бедствия, им созижденные, его дело погубления милой отчизны были ко благу Та-Кемет и оказалися делом спасения оной. – Высшая Твоя мудрость, о владыка земли святой, – Странником – погубить милый Та-Кемет: дабы  Та-Кемет подлинный возрос, окреп, вечно-богател.
 
Лишь ныне понял я в сердце своем, которое – часть Солнца, о предстоятель подлинный подлинного Та-Кемет: Черная Земля – дом временный, Земля Белая – дом вечный. И здешнее – лишь утроба; мы – еще не рожденные; смерть в здешнем – лишь рождение в тамошнее.
 
Лишь ныне понял я в сердце своем, которое – часть Солнца, сообщающего всему живому и свежесть, и крепость, и здравие: чем хуже здешней Черной Земле, тем лучше Белой Земле, тамошней и единственной. Ибо чем хуже здесь, тем лучше там. – Вершины мудрости оказались как будто неотличны от алчбы рабов. Ибо все мы рабы – Солнца: Тебя. Покуда лебедь не почернеет, а ворон не побелеет, и покуда встает над землею Солнце осиявающее.

Тщетна мысль моя о Тебе, и тщетно слово мое.

Ибо слово должно умолкнуть, когда речь заходит о Боге.

Взор мой – почтением к Тебе нисходит; очи мои опущены долу, о ликующий на небосклоне, о вековечный! Счастье на раменах моих, радость в очах моих, и блаженство – словно Солнце, златоликое и тысячерукое, пребогатое светом, – подымается в груди моей!

Вот сейчас смотрит на меня кошка моя, приластившаяся к ногам моим – мы понимаем друг друга; до Тебя сказал бы я, что она не отражение Бастет, но сама Бастет. Но сейчас иное скажу: глаза ее – Твои, но в них один зрачок, но и он божествен, как и Твой. Два маленьких зеленых солнца с черным животворным лоном в середке воззрились на меня, – ведаю: Ты глядишь ими. Ибо всюду Ты и всё – Ты. После того, как Ты – в обличье кота – навсегда, навеки – пронзил единое зло: змея Апопа. Но – пронзив – и сам был пронзен. Ты принес всё в жертву: и Себя, и Обе Земли. – Такова цена за то, чтобы вместо Черной Земли была Земля Белая: навеки.
Что видят старые очи мои? Кровавый блеск на светлеющем небосводе: как священно-безглагольный ответ Твой, как Твое святое Да недостойному моему слову. Солнце рождается, ликуй земля и небо!

Щедро, о, щедро вознаграждает Йот Его ублажающих!

Как и каждый день жизни своей, семь и семь раз к ногам Великого Дома, владыки моего, припадаю!

***

Ждал и жду неложного слова Твоего снова – как живительного глотка: в пустыне, бесконечной, бескрайней, мерно-иссушающей и иссушающе-мерной: единственной пустыне, которой ко всему прочему угодно еще быть: болотом размером с море. Она – море нечистот.
Еще и еще явишь Ты себя: в снах! В темную прохладу ночи вонзится еще Твой свет!
Засветил Свет во тьме, и тьма не обнимет Света.
Память о Тебе – словно прорезающий ночные тьмы свет далеких звезд, но сам Ты – Солнце!
………………………………………………………………………………………

Так говорил на исходе своих дней Мери-ра, сын Нехтанеба, бывший Верховный жрец Йота и первый подданный Солнца,  ослепленный горним светом и потому опознавший в нём тьму и злое, увидавший дольний свет, завороженный им и опознавший в нём свет подлинный, добро, альфу и омегу бытия. Но позже – прозревший. ;