Часть II. Эх-не-Йот

— Солнце, которому больно!
Что за нелепая ложь!
Где ты на небе найдешь
Солнце, которому больно? —
Солнце, смеяться довольно!
Если во мне ты поешь,
Разве ж поешь ты безбольно?
Разве же боль эта — ложь?

Ф.Сологуб

Пламеннее солнца сердце человека.
И душа обширней, чем небесный свод,
И живет от века до иного века,
Что в душе созреет в урожайный год.
Как луна, печальна, как вода, текуча,
В свете переменном зыблется мечта.
Пусть её закроет непогодой туча, —
Сквозь века нетленна, светит красота.

Ф.Сологуб

Ах, дайте мне безумие, боги! Безумие, чтобы я уверовал в самого себя! дайте мне конвульсии и бред, сменяйте мгновенно свет и тьму, устрашайте меня холодом и зноем, какого не испытывал еще ни один смертный, устрашайте меня шумом и блуждающими тенями, заставьте меня выть, визжать, ползать по земле, но только дайте мне веру в себя! Сомнение пожирает меня, я убил закон, закон страшит меня, как труп страшит живого человека; если я не больше, чем закон, — отверженнейший из людей.

Ф.Ницше

Аид и Дионис – это одно и то же.

Гераклит

Солнце Мною рождается, радуйся, всякое око!

Отверзлись уста Мои ныне, и возглаголю, и слово Мое достигнет уха всякого ока живого, ибо на всякой твари ползающей и летающей – клеймо Мое, златобагряное, ярко-огненное:
Вот что глаголет радость Моя, когда гляжу Я в Солнце: в Себя. Прочее – лишь прочее; да и нет его; было и нет – ибо Я отменил священную девятку [25]. Которая не выдумка людская и не правды искаженье, но и впрямь существовавшие силы тьмы: ближайшие приспешники создавшего. Они не тени, но сама тьма. Но Солнце давно уж прорезало тьму, вспороло ей брюхо, и рассеялись – словно дым – боги ложные. Я сверг всех богов, Я поставил на колени всякого ворога, повержен он и низринут во прах: в бездну праха и в прах бездны: прах к праху, дух – к духу. Кому то под силу, опричь Меня? Непосильное было прежде целью Моей, но некогда стало оно Моею родиной: с тех пор Нет желаннее Да. К Нет обратил Я сердце Свое.

Лишь Йот и Эх-не-Йот – остальное позади и вне Нас – все и всё, но не Ты, о Странник! Ибо все суть половинки, и лишь Ты – целое, о Возлюбленный Солнца Моего!

Многое изменилось после ухода Твоего. – Я, владыка веков и победитель мрака, перестал прославлять владыку неба – Солнце воссиявающее – по утрам, ибо Сам есть не Сын Солнца, как прочие Великие Домы до Меня и как Меня нарицали поначалу, но само Солнце, о Странник. Довольно  и того, что Я первый Великий Дом, первый из властителей Обеих Земель [26], который молился – так молился! – Солнцу. Ибо Я желал стать Солнцем. И Я стал им. Я, преодолевший все пределы и запредельное! Я, победивший мрак, тьму и ночь! – Я просыпаюсь – и встает Солнце, восходящее только потому, что Я проснулся; Я засыпаю – и упадает за окоем Солнце: Мною.
Многое изменилось после ухода Твоего. – Ты помнишь: быки и бычки славились – до Тебя, обильно использовались при храмах как жертвы. Как и на Крите. Сам нарицался Тельцом крепким – до Тебя [27]. О слепота!

Многое изменилось после ухода Твоего. – Ты помнишь: Я также желал не спустить небеса на землю, но объединить их…жаль, Ты не зришь сего. Мечта стала явью. Но пусть еще всё живое поет славословия Мне, единому Богу, Солнцу живому, соделавшему едиными твердь небесну с твердью земною!
 
Хвала Мне!
 
Да празднует вся тварь, восставшая из мглы: Моим светом; и да веселится сердце человека!

Ибо Я объединил род людской: если ранее были жители Черной Земли, ромэт, и прочие, то отныне всё едино: из рода в род! Все и всё – сыны и дщери Мои. Всё благословил Я в сердце Своем. Всё ждало Меня, и се стою и глаголю...Всё славит Меня, каждая букашка, и стон умирающего – и тот славит Меня, Радость-Солнце. Солнце – Радость, и Радость – Солнце! Солнце восстало в душе каждой, удалились беды, страхи, горе, как тьма, поглощенная Светом!
 
Да гуляет каждая душа в доме Солнца, осиянная! Да гуляет каждая душа в доме Солнца, Солнцем обласканная! Да радуется всё живое в сердце своем, славя Бога Незримого! И да ликует вся земля! – Ибо Я попрал всё здешнее, и законы, и самое Судьбу, и низверг, и предал огню, и не вышнее стало дольним, но дольнее обручилось с вышним, и обрело, и раскинулось, подобно бескрайней мощи Лазурных вод [28]! – И взыгралось радование в сердце Моем!

Хвала Мне!

До Меня Черная Земля была подчинена женскому началу – Мэ. Я водворил мужское, Я осеменил родные земли. Всё из тьмы беспламенной восстало: светом: Мною. Ибо Ты – непобедимою своею высотою – учил: «Человек духа – это тот, для кого всеобщая Матерь – мачеха, и дщерь ее – природа – и в себе, и в прочем – должна быть преодолена и низвергнута».

До Меня Солнце было сердцем мира, а в каждом рабе до любого Великого Дома билось малое солнце, тень от Большого Солнца. – Тогда был Я зачинаем. Тогда Время еще прихрамывало, а когда не прихрамывало, то лежало в обмороке или справляло нужду! Лишь ныне оно стоит гордо, дитя Вечности.

Но только родился Я – и мир осиян. Отныне из века в век осиявает всех Одно, Единое Солнце, а сердца всего живого – не тени, но части Его. Или Меня. Ибо Солнце Большое и Я – Одно.

Хвала Мне!

Диск – лик Бога Незримего. Око Владыки Вечности – Бога Единего. Воронка, чрез кою тамошнее и незримое, сокровенное и прикровенное изливается, струит себя и претворяется в здешнее и зримое.

Солнце да пребудет – Мною!

И да пребуду Я – Солнцем!

И да пребудет Солнце – в Тебе – да пребудет душа Твоя солнечною!
Так говорю Я, Эх-не-Йот, наивеличайший по веку своему, вечный, Бог.

***

Так вопиял Я небесам лучистым.

Но кому возглаголет печаль Моя? Никто не видит, никто не слышит, ибо закрыли глаза свои, как от Солнца, и бродят во тьме и во сне, как и прежде: до Тебя. Лишь Тебе – Единому Солнцу. Ибо меркнет Солнце Тебя любящих и встает Солнце Тебя ненавидящих.

О, Я помню устремленный в Вечность зрак Твой. Но то недолжное слово: ибо зрак Твой – сама Вечность, взирающая Тобою!

О, Я помню, как, равный богам, ответствовал Ты на слова Мои «Откуда ты?», и луч  Бога играл на лике Твоем: «Отчизна Моя не здесь».
 
О, Я помню, как Ты, Богоравный, сказал, и луч Бога играл на лике Твоем: «Любовь должна быть исторгнута из солнечного сердца твоего: не в том дело, что она сродна тебе: она вредна, ибо она – смерть Я, смерть бунта, смерть духа: смерть лазури. Дева лишь та уловка создавшего, милостью коей муж вместо того, чтобы прободать всю вселенную, прободает лишь иных мужей, либо же иное женское место, где лишь зарождается очередная жизнь. Каждой деве говорю Я при случае и без оного: «Ты производишь удручающее впечатление: нестерпимой, тошнотворной, оскорбительной обыкновенностью. Хуже могут быть только твои слова, которые не от Слова, о врата плоти для плоти. Еще хуже – внимание, хотя бы и наигранное, к Моему Слову, – внимание твоей Себи, изображающей наличие духа. Еще хуже – внимание не к Моему Слову,  но к иному во Мне, внимание, от коего устал нестерпимо, о море нечистот: в блестявом сосуде. От всеобстающей Себи устал Я! И все обличья Себи – лишь отражения Матери, карающей всё высокое незримым мечом. Но бессильна она покарать Меня, но сильна – соделать уставшим!». Ибо Ты еще прежде пришел в новоотстроенный дворец Мой, как обладающий властию, несмотря на ветхое Твое одеянье, со словами: «Аз глаголю как право имеющий – и в пустынях, и во дворцах царских, ибо нищетою веет не из пустыни, но от чертога Твоего. И было мне виденье: с власти жен всё начиналось и ей всё оканчивается. – Оно, всевластье дев, жен и старух, есть заря и закат, но не день. Оно – ночное. День – мужское. И одиночество есть дар небес. Знай же, о Свет миру: жена Твоя унесла свет Твой, вот откуда слабость Твоя; жена иль дева если и кажется светлейшею мужа, то значит это лишь то, что она выпила свет того или иного мужа! Помни: сочетанье любовью – возврат в стойло. Как и здоровье. Каждое удовлетворение своего брюха, бегство хлада иль жара, здоровый сон, как и здоровье само по себе и всё, что от него, говорю Я снова, любое чинопочитание и послушание, всякое – ненаигранное – преклонение пред девою, борьба за нее, обладание ею, наконец, соитие, – словом,  ненависть к своему полу и к себе и любовь к полу чужому, чуждому, к другому, потеря Я ради Мы, – есть рабье исполнение воли создавшего. Всякое же преодоление – стрела в него».

Позднее Ты добавил: «Воистину не мал тот, кто почитает и даже полагает себя малым: относительно Меня, – тогда он велик. И, напротив, убог тот, кто почитает и даже полагает себя Мне равным или Меня превосходящим». Но немалым тогда был лишь Я, ибо Слово Твое – лишь ко Мне. Бессомненно, Ты прав, говоря, что велик тот, кто умаляет себя: пред Тобою и Тебя ради. Но Я добавлю – ныне: но не тогда, когда к этому принуждают. Что толку от принужденных и принуждаемых, от вечнообремененных, от вечностраждущих! Ими полон дворец, ими же полны дворы и площади. Лучшие из них, шушукаясь, придя в жалкие свои норы, наверное, сказали бы о Тебе: «Да и отчего считает он, что себя он почитать малым не должен, а другие должны!» – «И впрямь: почему он себя считает равным богам, а другие не могут считать себя таковыми или хотя бы не малыми!». О порождения слепоты! О безликие!

Огненную речь держал Ты во дворце Моем, и Сам будучи Солнцем, окровавленным лучом нисходящего во мраки Светила. Святая святых чертога Моего лишь после слов Твоих претворилась в Дом ликования Йота. Три Солнца светили друг в друга: Солнце небосвода и два Наших Солнца-сердца, одно дневное, другое – Твое – ночное.
Что ж, Ты убедил Меня в том впоследствии. Перестал Я радоваться в сердце Своем жизни земной!
 
О бедная Нефр-эт [29], о божественная! О, сколь многое вынесла Она после! Стоило ли винить женщину в женском, ежели то природа Ее, того боле – Единственную, прелестную как во правде, так и во лжи (а не только во лжи, как все прочие, ибо женское притворство есть ложь прелестная, но ежели у девы ничего нет, опричь нее, то это ставка на ничто и само ничто). Того более: матерь детей Моих, вечно-юную, часть лучистого Моего сердца. Я и Она – Оба часть Единого. Ныне же Единое несу Я на раменах Своих. Я желал умереть – в Ней и Ею, но Она умерла – во Мне и Мною. 

О Нефр-эт, о лунная! Лунно-розовая Твоя бледность <…> былые Наши лобзания – не огнь поядающий, но касание Вечности, терпкое, лунное, нежно-бело-голубое <…> угольно-черные Твои очи еще не дают Мне покоя; ибо они – врата – не плоти и мига, но духа и Вечности <…> Ты знаешь: с уходом Странника и Твоим уходом, я молюсь на Тебя чаще – чаще, чем когда-либо, о Ушедшая!

Зраком Твоим жив Я!

О Нефр-эт, о Твои очи, беседовавшие с ночью!

Без красы Твоей мир – во тьме!

Без красы Твоей нет сил для противленья заданному!

Но каплет еще незакатное и невместимое!

Я не сказывал Тебе, о Странник, что, как только узрел Я премилый Ее облик, но еще не обрел Её, в то былое, стародавнее уже время, когда солнечная Ее краса не была еще запечатлена ни в глине, ни в камне, Я сказал – самому себе – о Ней: «Природа осенняя радует сердце северным, прохладно-разреженным воздухом. Каковой возможен лишь осенью. И впрямь, красота, но…теперь, как Я нашел Тебя, она для меня неполноценная, половинчатая, в ней чуется лишение: в ней не хватает иной красоты, не природной, а той, что от Вечности, от неба, от тамошнего, одним словом, – от духа. Она – лишь в человеке. Солнце есть, а милой Луны нет. Словно лазурь небесная – та, что разлита в природе и природою, – стала отныне бездомною, бесприютною, затерянною». Ибо Она полюбилась тогда, даже бросилась в сердце, не здешнею красою, а тем, что за нею, – чем-то тамошним, щемяще-прохладным и далеким, как Луна, идущая по хладному, темному небосводу, по пространновеликому двору Божьему. А уже потом и милостью Ее тамошнего полюбилась и здешняя краса Ее. Подлинность явила себя Ею. Несказанно был Я рад в сердце Своем, что обрел Её. Пылая любовию, проникнут Ею, жил Я тем, что Она нашлась. Любовь Моя тогда жила ожиданием и сама была им. Однажды Я пал ниц пред Нею, ибо тогда не Я, а Она Солнцем была. И столь была Она велика и грозна в красе своей, что алкал Я умереть: Ею и Ее ради.

Тогда слово Мое умолкло, и не мог Я разомкнуть уста.
 
Вспоминаю Ее светозарность, наполненность и даже переполненность светом. Которую забыть трудно, хотя стоило бы. Не смог забыть. Лучезарные – до боли – глаза – помню. Помню низкий и в то же время сладко-женский Ее глас, тягучий, как и любимейшее вино Мое. Голос, который словно отдается вторьем по угасающему уже бытию. Голос, который вот уж несколько лет не слышал: это тяжелее, чем вечность всех построек Та-Кемет, ибо это тяжелее и самой Вечности. Помню – и Себя тогдашнего. Ты, Странник, – владыка Вечности, но и Она – Ее Владычица. Ибо Я прозрел лик Вечности – не только Тобою, но и прежде Тебя – Ею.

Прочие девы да царевны – ничто, ибо ставят на ничто. Та самая пошлейшая ставка на ничто, сродная всякому оку, идущая от оскорбительной обыкновенности в ином, которая, впрочем, не сказать что часть их  сущности, но именно сама сущность сия. Я не виню их, ибо по большей части это вовсе не их вина и беда. Они – невиновны. Но порою и они – что славно – честны во всём, цельны.

Но то неважно: Я преобразил их Собою, ибо Я преобразил прежде Себя: Тобою. Мною – после Меня – эпоха Правды, где Ложь, случись ей быть, столь смердяща, что и нет ее. И Я тому более всего рад в сердце своем, что Правда Моя – как и Твоя – затронула сердца их до основания их, но не пришлась по вкусу всему прежнему. Пусть – падение: солнечное падение.

В Ней было что презирать, несравнимо больше – что уважать и чему преклоняться. Не любить было нельзя. А когда Она являла себя зраку Моему – тут словно горнее раскрывало себя. Совсем, как в неложных Твоих, о Странник, словесах. Хотя бы и на иной лад. В Любви Моей к Ней была великая жертвенность, но жертвою Любви оказалася Она – не Я. Я всегда желал обратного. Смерть Ее взошла не рассветом, но просто болью, что хуже Смерти.
 
О, если бы мог Я вернуть время вспять, изменить тот миг!

О высота высот, о вершина вершин, Мои слова немеют и порою прихрамывают, когда зрю Я Твой облик, от коего сердце бьется много чаще и кровь приливает вниз. О смертная богиня, не ведающая подобий, о незабвенная. Тобой освещается и освящается бытие.

Вот что сказал бы Я нынче, случись Мне оказаться в раннее то время: «Слишком много во Мне – боли, огня, храбрости: в сфере духа – и только в нём; плотью слаб Я с рожденья и самим рожденьем: низверженьем в дольнее и в темницу – в плоть; но чем слабее Я плотью, тем сильнее Я духом; возле Меня всегда витает дух бед и страданий, горестей и несчастья (надобно быть глупцом, полагая, что дух сей бьет только по Мне). – Я – нож, Я – меч, и не может быть он мягок. Мне следует держать Тебя...подальше от Себя. Да, Мне надобны – и даже жизненно необходимы! – любящие Меня подлинно (а не как все прочие): Меня за Мое Я и только за него; но даже для таковых Я – лишний. И – да: Я не желаю, чтобы Тебе было бы скверно...тем паче от Меня. Для сохранения Тебя в лоне жизни не думай обо Мне боле и не приближайся ни на шаг!».

Меня бы ныне спасли пару ласковых и теплых слов: Твоих слов, – но Тебя уже нет, о Нефр-эт. Тогда они погубили Меня, а много после и Тебя, ибо были произнесены не вовремя.

В Ней – Мое спасение: теперь ведаю Я.

В Ней – Моя гибель: казалось Тебе и Мне, когда был Я при Тебе.

Ты не понимал, что Она – Солнце: в той же мере, что и Я.

***

Я не ведаю, что есть сострадание: с иных пор. Ибо сострадаю только Тебе и Ей: оба – часть моего Я. Что касается прочих, то Тебе стоит знать: жестокость Моя, которая еще и вовсе не дала себя знать, будучи прикровенною,  есть часть божественной Моей природы. Она покамест не выказала еще себя. Впрочем, большей жестокостью было бы оставить прочих в лоне Аримана, а не достодолжно отхлестать их. Я помню, что глаголал Ты о жестокости: «Я ненавижу всё живое равно, всякую тварь, всякое око живое. Поразительно, что Я люблю мучить животных – а не только людей – и исторгать им жизнь, зная и видя, что и как они сопротивляются. О, какие древние потаенности пробуждаются! Которые словно не от создавшего, но строго вопреки ему! О, как это наполняет силою! И какою силою! Что до дев, то дева если и пригодилась бы мне, то жертвенная, и жертвенная  добровольно с ее стороны. И не такая, как рабыни. А именно и только приносящая себя в жертву – в пламень Любви. Остальное – ничто: что угодно – похоть, слабость, жалость, мычанье да мыканье». Но и во Мне срабатывает ненависть ко всякому оку живому, если за живою оберткою прячется меньше, чем думалось, духа; ибо Я ненавижу всё живое: живое только плотью; и люблю немногих: живых духом и для духа; того более: чем более ненавижу природное, тем больше люблю дух и причастное ему. Но Я потому и говорю о Нефр-эт, что Она – иная, и это иное должен Я до Тебя донести, – а тогда не донес. Несравненная и бесподобная, ибо не знает себе равных и подобий. Она – не помощник своего рода, мудрый осознанием своей малости, милостью которой он становится равным, но неизмеримо большее. Ты не понял сего тогда; не знаю, поймешь ли ныне. Не зная Тебя, я сказал бы: «Голая сила без Правды мало стоит». Но зная Тебя, Я умолкаю, ибо только в Тебе видел Я не только искренность, но и Подлинность, которая и есть краса единая.

<…> Я ведь помню, как сказывал Ты: «Ты должен отколоть в себе самую мысль о разделенной любви – не только к женщине, но и вообще ко всему здесь. Проклятье в том, что те, в кого вкладываешь частицу себя (например, в учеников вроде тебя)… те тоже как-то входят в пределы любви, Я вспоминаю их и даже скучаю – не только по ним, но и по местам, по тем временам. Всё это, даже и это, безвозвратно». – Есть половая жизнь без доли чувств: убийство иных тонких слоев собственной души. Но с Нею и Ею было иное. И у Меня нет учеников и нет наследника. Ничего нет, опричь памяти о Ней и о Тебе.

<…> Сердце Мое и поныне вспоминает о Ней, душа Моя желает узреть Ее душу, и сердца Наши еще встретятся – там, в том «там», о коем учил Ты, где Солнце здешнее соединяется с Солнцем тамошним, ибо Я – Диск Солнца, Она – супруга Солнца, а Ты – то, что за Ним, то, что незримо, ибо выше того, чтобы быть зримым: выше явленности – прикровенность. Ра-Хар-Ахт – Ты и Я – воедино.
Сердце Мое и поныне вспоминает о Ней, ибо Она для меня Свет, милостью коего Я обрел Я; Ты был после; лишь Её и Тебя люблю, как Себя! К Обоим всё слито в Свет – все чувствования, помышления, мечты. Оба – свежий ветер для Огня и дуновение лазури. Оба были Светом для Меня, Оба им и останетесь. Не Моя вина, надеюсь, и не Моя беда, что чувство то вспыхивает, то, как правило, пребывает едва теплящимся.

И всё же темная часть Меня – темная не той теменью, что от затмения Солнца, но той, что от Ночи, – ныне, увы, лишь ныне еще хотела бы Твоего и Ее Нет: возможно, ваше Нет было бы Моим Да: Да, которого не было; и, быть может, всё так сталось именно от того, что его и не было вовсе. Ибо великое Нет беременно великим Да, гораздо большим, чем простое, малое да. Великое Ничто беременно великим Нечто; небытие рождает бытие, как ночь рождает день светозарный; она уготовляет ему почву.

Великое Нет должно было быть Зарею!

Но его нет, и не было, и не будет.
 
О милая Нефр-эт, о ушедшая!

О! Я погибаю без всепроникновенного, не то льдяного, не то пламенного Твоего гласа, густого, как вино, сладкого, как мед, не то громного, не то тихого, как биение сердца в ночи, едва слышимого, едва теплящегося.

***

Такова, о Странник, Нефр-эт, судьба Моей судьбы, с очами Ночи, сестра в духе,  матерь помышлений Моих, невеста сердца, дщерь ученья Моего.

О Нефр-эт, без Твоей светоносно-лунной красы меркнет, о, меркнет бытие!

***

Я был лишен Гордости – Ты наполнил Меня Ею. До Тебя ползал Я на коленях пред всяким оком живым, славя Солнце! Я страдал: чужими страданиями; Я умирал: чужими смертями; Я извинялся в сердце Своем: за других и за несодеянное, и за непомысленное или помысленное не Мною! Я заикался от зла, которым был обуян мир, и упадал им в обморок. И Я возлюбил не только дальнее паче ближнего, но и возлюбил ненавидящих Меня и возненавидел любящих: любящих лишь Мое происхожденье и положенье, но не Меня Самого. Тогда говорил Я: противуположность Любви не Ненависть, противуположность Любви – власть. – Так понимал Я Свет и Правду. 
Я был не только Правдою воплощенною, но также Любовью и Добром: до Тебя. В слепоте Своей Я мнил: общественность спаяет Любовь – она крепче меди, палок, цепей и крови. Любовь, лишь Любовь – а не старые, ветхие боги, не умащения – спасет от всего всегубящего зла, разлитого в мире, и от смерти, единой владычицы юдоли земной. Любовь – Солнце, и Солнце – Любовь. «Любите и будьте любимы – и смерти и зла не узрите вовек»: так глаголал Я: до Тебя. Себя приносил Я в жертву, а не всё прочее – Себе, как боги прочие. «Много богов – много бед, один Бог – одно Солнце, одна радость: Радость-Солнце», – глаголал Я, как и: «Не война, но мир!».
 
О, как ошибался Я! Любовь – лишь соль в море, лишь пенка его.

Что есть Добро и Любовь – пред Черным Солнцем?

Тобою Я перестал быть ими, ибо все они были ложью и рабством у создавшего.
 
Тобою Я предпочел Ненависть Любви; Меня гораздо более устраивает быть не любимым: ненавидимым. Как то и есть: после Тебя и Тобою.

Я претворился в столь яркожалую Правду, что мир не вынес Её! Крит не выдержал М., Тебя не выдержал Та-Кемет, а Меня не выдержал мир.

Не счастье, но страданье; не сострадание, но жестокость; не радость, но боль; не добро, но зло.

Словом, не мир, но война.

<…> Защита чести во что бы то ни стало – дело трижды обыденное для мира, свойственное ему, но неясное ни Мне, ни тем, кто мир сей продал, отложив попечение: Тебе и ученикам Твоим; Мне есть дело до достоинства и независимости, а не до защиты чести, в чём Я был бы весьма слаб и нелеп, коли бы начал то деять, но не потому в сердце своем предпочитаю Я достоинство чести. И здесь Мы не расходимся, ибо Мы – Одно, но да не будет это и прочее Мною реченное камнем преткновения! Мы, духоносные, мы, прикосновенные духу, ибо и сами – дух воплощенный!

<…> Но слабые торжествуют, первенствуют в дольнем, в мире Тли. Такова Судьба. Душа Моя противостоит, она – стрела тамошняя – в здешнее. И по праву, ибо Я силен, как никто, опричь Тебя, – как дух, в качестве духа – но только по мненью духа. Мановение десницы Моей – удар Судьбы – не той, что от создавшего, но иной. Но Я еще и плоть. Все знают, что Я – небо, но слабые забыли, что Я вмещаю в Себя и землю, ибо она подо Мною.

<…> Слово Твое привнесло в мир дольний неудобоносимую, тяжкую Истину-ношу, о самобытнейший. Глядя на Тебя и на Меня как на Сына Твоего, скажу: Истина Твоя – увы – не окрыляет и не делает блаженно-легко-парящими – слабых, ибо единая тень Твоя давит их, как удар молота по наковальне, окрыляя лишь сильных. Вянет всё живое.
 
<…> Усталый, ниспадаю на ложе – Я, сильнейший, Солнце, Бог на земли. Ах, засыпаю – Сон уже целует Меня. Но Я отгоняю Сон в силе своей.
<…> Юродивый – Я. Не те  ризы <…> не понимают, а потому не ведают…не стремят себя к Солнцу…

<…> «Всякое преодоление Себи – стрела в создавшего» – говоришь Ты, и Я внимаю. Но не только внимаю, но и дею: вопреки создавшему. Прочие – заданным – исполняют волю его. Но не Мы. Кто, если не Мы?

<…> Не хочу отрицать, что во Мне помимо благословенности таятся и проклятия – Мне самому, Моей частной судьбе; что наряду с злато-карими отблесками Вечности, есть во Мне то, что по праву – лишь гниль, нечто убогое, роднящее с живыми, свои слабости, во многом существующие до и вне Меня.

<…> Нам здесь не место: Обоим…Ибо дух не от мира сего… – глаголю Я, радуясь в сердце Своем. Но радуясь, Я и печалюсь. А печалясь, после радуюсь.

«Дух бессмысленно отрывать от ощущений, которые суть его плоть» – говоришь не Ты, но Я говорю, а Ты рыдаешь после, ибо Ты разумел дух отрывным от ощущений, от плоти и души. Но Ты ошибался в этом.

Ибо Ты говорил: «В человеке дух облечен в плоть, в материю, в низкое, и последние властвует первым; потому в сие безобразие вмещены все причины слабости проявления духа в дольнем мире: в последнем властвует материя, и дух не одолевает её в полной мере, подобно тому, как лилии не сильны произрастать в пустынях и на мостовых; но смерть материи есть полет духа и возвращение его в то лоно, откуда он родом». – Истинно, истинно говорю Тебе: Я, Я спустил небеса на землю, мир осиян, мир в радовании, хотя сам то не сознает. Я содеял то, что не вышло у М.

И конец – лишь начало.
 
Твоя улыбка, проступающая порою всем видимым, – Мои слезы ныне, ибо Я люблю Тебя, а Тебя нет.

Но скоро, о, скоро будем Мы Оба там, которое всё более и более уже здесь. Там – где дитя Вечности, Время, – вспять – спит синеоким, убаюканное дольними шумами; оно играет, резвяся, в дольнее – как в игрушки; оно широко отверстыми очами взирает на Мать в белых ризах – на Вечность.

<…> Старыми мечтами и надеждами догорает зыблемая – не зыбью, но божественным миропорядком, – медь небесная <…> Солнце – зрак тамошнего. Потому-то всё живое и не может на Него взирать, что Солнце – око Бога. Но Я взираю, ибо Аз есмь Солнце. Завтра снова заалеет Восток: новыми мечтами и надеждами.

***

Шквал пошлой рутины и будничной суеты, которыми была некогда объята столица, давно уже низошел и убежал от Меня – и Мною, – настолько пропитанный духом обыденности, что в нём всякая глубина некогда терялась и находила свое упокоение. Ныне – Мною – глубина, напротив, приходит из сокрытия, а мертвая будничность и приземленная злободневность отступают, побежденные.

Вредная для духа опека, былые мнимые заботы о Нас, имевшие целью обменять Мою свободу на вредное для Меня счастье, – со сторон тех, кого Я не просил Меня опекать и обо Мне заботиться. Не в том дело, что продали они Вечность и Свободу во имя дольнего, слишком дольнего, а в том, что они и Нас принуждали сие соделать: продать превыспреннее в обмен на земное. – Всё то в прошлом: безвольно-мерные и мерно-безвольные, худородные и уничиженные, сокрушенные, желающие добра, но творящие злое, того более, склоняющие на пути зла, слабосильные и младенствующие эти рабы – рабы создавшего, рабы десницы его – покинули Меня: Я – один. Только Ты, Я и Нефр-эт. Все Мы разделили общую судьбу. Зло низложено, грех уже не лежит пред домом всяким, впереди только свет таящего благо Черного Солнца.

Я в пустыне один: опустынена столица, град святой Йота Живого, и всеми оставлена. Как крысы с тонущего корабля, спасались они, но лишь утонули: в Аримане, царе крыс. Как черви, спасались они, зарывшись в землю: в Аримана, царя червей. Серое сердце сынов праха торжествует и поет хвалы темному своему божку. Но слово его гнилостно, вид – ужасен, смрадом – а не зияньем бездны – веет от него. – Он не Лазурные Воды, но мелкий гниющий заболоченный ручеек, где самое место болотным созданьям: малым сим.

Я в пустыне один: опустынена столица, град святой Йота Живого, и всеми оставлена. И по воле Своей один Я. Лишь прочие гибнут от Солнца и бегут Его, как звери – охотника. Но Аз есмь Солнце.

Я в пустыне один: опустынена столица, град святой Йота Живого, и всеми оставлена. Лишь Я остался в ней: Я и Йот, отверзающий очи: лучами. – Лишь ныне создал Я то, о чём сказывал Ты, лишь ныне претворено оно в жизнь!
Пламенею – Тобою!

Зрим нескудеюще-кроваво-огнистый Свет Твой, ибо уготовлен был прежде путь Ему!
Отверста – Мною – завеса: меж горним и дольним, – как и во времена М.

Но М. не закончил начатое: Я окончил его. Я простер руце ввысь – в Родину! Веет Ее нетлением. Уж свет Ее молнийно осиявает позорно-мелкий мир, и мир – воспаряя к горнему – встает с колен: пред создавшим. То не лазурные сны и не пустое красноглаголание – то уже обретенная явь! Там оплодотворило здесь, и отныне – там – всюду.
 
О, Я помню далекий миг: как пришел Ты в чертог – Ты, словно облаченный в печаль! Богоподобный! Что-то надмирное взирало тогда Тобою, Твоими очами,  и надмирное было столь, столь близко. Оно – веяние лазури!

Яро глаголал Ты, струя словеса неложные! Покоренный Твоим превосходством и покорный Слову Твоему, Я внимал.

И сколько раз после делили Мы и великое, и малое! Тобою отбросил Я ризы ветхие – старую мудрость, коленопреклоненную и коленопреклоняющую!

Я помню и иное: «Я – меч, которым должны прочие откалывать, вырезать коросту с сердца, грязь». Но Ты срезал вместе с грязью и самое сердце Мое! О Ты, жестокий, но не сломленный, униженный пересеченьем с низкими, с перстными, но не уничиженный!

О, как быстро мнимая их кротость уступила место злобе и мести, им соприсносущным, и пущая ненависть воцарилася в сердцах их. Толпа не принимала Тебя, толпа обнажила черное сердце свое, кидая каменья и приговаривая: «Это человек не наш, и речи его не наши». – О таинство тьмы! О боящиеся взирать в пылающий лик Солнца! О не могущие поднять очей! Ибо сказал Ты им прежде: «Я – искатель града небесного, достигнуть коего можно лишь стезями иными. Имя Мое – новое». Помню, как после говорил Ты, уже тогда, когда был Я близ Тебя: «Чернь, ходячая нищета, пребывающая в рабстве сладком, любит быть истоптанной и топтать самой. Снизойди до нее, встань подле нее плечом к плечу – и будешь оплеван, будешь в стойле и теплой луже, где свиньям угодно проводить время. О слепцы!». – Пересеченье с чернью, на первых порах Твоего пребыванья в Та-Кемете, без сомнений, озлобило гордость Твою, и блистала она паче мечей воинства Моего, ибо Ты так желал. – Ты юродствовал – не смирения ради, но для вящей гордости; и Ты скорее желал, чтобы Тебя ненавидели, чем любили, ибо Ты желал их Нет! Ибо Ты говорил: «Дозволяю ненавидеть Меня и воспрещаю Меня любить». И Ты пришел учить. Но пришел не к ним, но ко Мне. Ибо не для них пылает жизнетворящее Мое Солнце.
 
И всё же чую и чаю: душа Твоя до смерти не смирится, хотя был Ты после  прогнан от Меня, но не Мною; и Ты знаешь, что не Мною! Душа Твоя до смерти не смирится – иначе и быть не может. Помнишь, как сказал Ты о них, о людях толпы черной и раззолоченной, о дворцовых слугах Моих: «Мрака ваших душ не рассеял бы и сам Бог. И водворить в вас правду Его не в силах даже Я. Ибо как можно зажечь болото – размером с море, даже если сам – молния?». Сказал и бросил во дворцовый прах скрижаль…Ибо скрижаль Твоя не для дворца и псов его. Ибо что чернь дворцовая, что чернь площадей – всё одно. Низость для них – солнце единое.
 
Не для них всечистое учение Твое, ибо они – опутаны Мы, как щупальцами; они – отродья Мы; Я не просто мешает им, Я – камень неподъемный, Я – Солнце, на Которое не могут они взирать, того более – не могут подъять очей к Нему; Оно было для Тебя и Меня, прочих Оно лишь придавило; но они и без того – были, есть и будут – придавлены: грохотом мира, ветром бытия, волною дольних сфер.
 
Я помню и иное: «Единственное, что нарек бы Я движением подлинным, есть карабканье к ледяным высям, на вершинах коих покоится Я, но пред тем должно еще познать и отринуть Себь свою». Но ужель Я не имел Я в лоне Своем и до Тебя? Я – это Солнце, а Солнце – это Я.

Ты очистил Себя от внешнего, от наносного, также и от заданного, от данного не Нами, ибо сперва изгнал сие из сердца Своего; самая сущность явлений вошла в Твою душу, тихая, солнечная, недвижная, сокрытая; жизнь мира горнего стала Твоею жизнью.

О Странник, заброшенный Богом в мир сей, в плод ошибки, все дела Твои преломлялись здесь, уродовались: милостью мира как ошибки. Поистине, Ты еще слишком высок для мира! Бытие Твое – шествие по лезвию, блуждание по недозволенному, заповедному и сокровенному.

Но Я отменил ту ошибку, о коей глаголал Ты, о со-лазурник, с очами, как луч Солнца!

О, Ты не снисходил до побед; победы от века и до века ниже Тебя; победы, поражения, — всё это праздность, и томление души, и нищета.

Ты являлся в снах Моих; Ты давал указанья. – Я исполнял. Твои заветы в сердце – покамест сердце сие еще бьется.

Ты произвел Правду на свет. – Я вкушал Её.

Ты изливал собою Свет. Мощь неба низвергал Ты на землю. – Я пил Свет. Я исполнился Им. Я стал Им.

Ты учил Меня, и Ты указал стези – прямые, как меч, ибо оне и суть меч. – Я шел ими.

Ты глаголал: «Я желаю, да преисполнишься ты духа Моего». – Я преисполнился им. – Поучение Твое во утробе Моей навеки.

Ты глаголал: «Я наказую тех, кого люблю, Я строг с теми, до кого есть дело». – Я внимал и Я терпел.

Ты глаголал: «Понюхай, чем пахнут умершие: так уразумеешь, что есть тело; тело твое не лучше прочих тел, оно не божественно, оно – противуположность божественности», и: «Всякое преодоление страсти и желаний плоти – всегда от силы», – но! Я перестал питаться и спать, ибо Ты показал, что богатство – это не ведать, что есть нужда. Но, всемогущий, Ты еще сделал Бога больным!

«Движение то было от плоти к духу», – говорил Ты – «от Мы к Я; и самое то движенье было духом и Я. Смертью в жизни, рождением в Смерти и Жизнью в ней: смертью в жизни: в смерти именем жизнь, в тьме именем свет, в ночи именем день, на которую только что и остается, как изливать свет, кажущийся слепцам одной пещеры тьмою».

Но прикосновение к Тебе словно таит в себе смерть, очи Твои – как стрелы и как уголь пылающий. Порою кажется, что Ты не отблеск Солнца тамошнего, но отблеск тьмы. А всё потому, что Ты по ту сторону Солнца здешнего.

Слова Твои – это свежий ветр: в бездушьи мира, где веяния свежего воздуха – отрада, живительная влага для того, чтобы цвесть виноградной лозе: в пустыне.
Но после ухода Твоего всё – без помощи Ночи, без Солнца полночного. Одинок День и одиноко Солнце дневное, пресветлое!
 
О эти вечно-зыблемые в зыбь – зыбью – года, века! Они – словно усопшие пески.
Поистине: Она, ушедшая, – Мут, Хатхор и Уаджит, также – Тефнут, Сехмет и Мафдет; Ты – Усире [30], судия в тамошнем мире; Я – мститель за Отца – Гор; прошлое, темное прошлое – Сет. Но живы лишь Мы – Трое, но не эте тени прошлого, чуждые и ложные: не тени сами по себе, но тьма, но тьма былая, ныне лишь – тени тьмы оне и тени прошлого.

***

Я помню и  слово Твое о происхождении мира; не всё помню Я ныне; множество потаеннейшего облек Ты в Слово. В безначальной древности, прежде всех век, до отделенья Времени от Вечности, прежде мира – было Первоначало, говоришь Ты;  Ум и Истина произошли от Него; от Ума рождается Логос и Жизнь, а от них – Первый Человек; эоны образуют пары, и число их множит себя; вся получившаяся совокупность оных есть белая Обитель именем Плерома; нижний эон именем София почуял жажду познать Отца и произвел тем самым сына – создавшего: бессеменно, без начала мужского, без духовной половины; родился уродец: глупый, слепой, порочный, завистливый; он и породил мир сей как плод ошибки, в слепоте своей тщась создать лучший мир, чем творение Отца. Но он не знал духа и не имел духа, и творение его было еще хуже, чем он сам.

Здесь корень всех зол! Здесь корень Зла! Из него множится несовершенство, слепота, тьма: та тьма, что Я отверг и низверг.

Порождается им материя, в кою облекаются бессмертные души. Но Мы отменили материю, матерь всего низкого и мачеху всего высокого.
 
Порождаются им и слуги его: архонты и прочие его. Но Я и их отверг и низверг, о том будет слово после.

Они создали малых сих: по образу и подобию создавшего. О, сколь мало общего между Первым Человеком и ими! Нами и ими!

Но помимо тьмы есть и свет. Он лучит себя немногими: Нами.
 
Дух всегда иноприроден – он частица Бога Неизглаголанного, Который есть дух чистый, и нет в Нём ничего, кроме духа. Душа и плоть созданы архонтами как сосуд для удержания духа, дабы он не явил себя, будучи ими поглощенным. – Так было: до Нас.

Иное чую Я ныне, когда мысль (а не слово и не речь) тщится проникнуть в забытийное и довременное!

Чую: если и было так, как говоришь Ты, то Я отменил и то прошлое. Я пересотворил не только настоящее и струящееся из него грядущее, но и прошлое.

Кто зрел то, о чём говоришь Ты? Но все зрят Солнце, потому прав Мери-ра, верный слуга Мой, что мир истек из Солнца, и затвердел, и остыл. Из ока Бога истек он. Из Моего ока. Из которого тамошнее лиет и струит себя в здешнее.

Того предбытийного прошлого, о котором говоришь Ты, уже нет и – того более – не было: милостью Меня.

***

Ты говорил Мне о Кефтиу [31], что посреди Зеленого моря [32] в четырех днях плавания от Та-Кемет, о землях, где боги в сон ужасный ввергли свой народ, в рабство черное, гнетущее полоненного, в еще больший сон, чем до Меня в Та-Кемет. О тех временах, когда Кефтиу был не под властью чужой, как ныне, когда разделен он меж подданными Солнца Моего и доблестными ахейцами [33]. О временах М. говорил Ты.

Наивеличайшее слово Его: «Я – то зеркало, в которое создавший наконец взглянет и – погибнет, о, как погибнет он!». Но создавший не погиб: М. не погубил его.
Борение Его – всегда пред очами Моими, в сне и яви оно, но не о Нём ныне речь. Вспомяну тех, кого взор Мой видит пред собою много реже.
 
Ты сказывал и об Акае — слово его было подобно огням, пролившимся на сухое, его зажегши, и взметнувшим низкие души ввысь. Густое, пламенное слово сказывал Акай.
Помню и о Касато и Атане…Царь Имато к тому времени уж отошел на тот свет; и правил Касато, великий хитростью. Атана же, богиня со змеями, была не менее Касато велика хитростью, но также обладала и смертоносными в своей силе чарами. Известно, говоришь Ты, что Атана росла мощью чар своих, долго соблазняла Касато, который долго держался, но всё же пал и погиб в  объятиях ее. Это было во времена М., в последние дни пребывания Его на Кефтиу, за несколько дней до последней Сечи и до Волны.  То было до правленья Миноса-царя, хотя тот уж рос и креп. После правил Акеро, отчим Миноса, муж лет вполне почтенных. После – Минос.

***

Ты сказывал о прошлом, настоящем и грядущем, о ведущий грядущее: от Девы.
О прошлом сказывал Ты, что до Криторожденного, слепого перунометателя, который выдавал и выдает себя за создавшего, что впервые открыл глаза в горах Кефтиу, были и иные боги. И Олимпом исстари владел Офион-Змей да Евринома-океанида.

Побежденные, они уступили власть Кроносу и Рее и – пали в немолчношумящие воды Океана. После Крон с Реей царствовали, покамест не родился и не восстал Криторожденный, оскопивший отца. После же последнего век долгий настал, и поныне он длится. Но придет час – и падет он, как и отец его и как отец отца: родится сын Криторожденного и Фетиды морской, оскопит он отца; через тысячелетия то будет, и имени его никто не ведает.

Кто был достаточно богат, чтобы бросить Криторожденному вызов?

Лишь титаны да гиганты, древние боги, иные из которых суть еще лишь большая тьма и слепота. То было сраженье тьмы против тьмы, выдававшей себя за свет, что много хуже тьмы. Худшее победило, худшее осталось у власти.
 
Кто был достаточно богат, чтобы бросить ему вызов?

Достойнейший из титанов, Прометей. Провидец, предвидящий, мыслящий прежде, богоборец, защитник люда людского, впервые убивший быка. Светоносец, ибо принес роду людскому запретные дары божественные: огнь и искусство. Даровал ты малым и огонь домашний, малый печной огонь и пламя горна, но по милости подарил и огонь жертвоприношений, лампад, но величайший твой дар – огнь души, белейший звезд, безудержно-могучий. Он  во время оно оплавил мир в своих объятьях и плавит до сих пор! Но то незримо для слепцов! Но то и славно! – И был за то прежестоко покаран создавшим великий Прометей: и поныне за дерзость божественную прикован он к скалам, вечноказнимый, терпящий величайшую муку: печень его грызет орел ежеденно, а та отрастает вновь. Первый из восставших. Живой и поныне.
 
Помню и древнее Солнца рожденье. Сын Лето, рожденный на Делосе-острове, что как щебень носился в Океане, солнцеликий Аполлон, бог света. Начало знания, гордыни, разъединения, противуположность вечно-темному Дионису, богу пьяного единения, когда – помутнением и без того слабого рассудка – валятся в Мы, как свиньи – в лужи; богу, вечно-молодому, вечно-юному, вечно-пьяному, богатому ложью и кажимостью, ибо он – само Время, его биенье, он не Вечность; богу, предстающему движением самим, будучи недвижным, умирающим и воскресающим, не умирая и не воскресая на деле, будучи жизнью и смертью в одном лице, но на деле он – вечная лишь смерть, как и в случае всего живого. Ему молящиеся упадают в смерть именем жизнь, в сон именем явь, в ложь именем правда.

Аполлон – Я – в ахейском обличье.
 
Ты говорил о сыне Солнца и морской богини Климены именем Фаэтон. Один из первых богатых дерзостью из человекообразных обликом. Тот в гордыне своей вознамерился промчаться точно вихорь в златой колеснице по вечнолазурным небесам: невозможного алкала уязвленная сравненьем со смертным душа. Прегордые чувства, достойные божьего сына!

Но всё высокое низвергается: таков закон. Низвержен святой своей дерзостью и Фаэтон, и печальна судьба его.
 
Сказывал Ты об исполненных небывалою дерзостью нарушителях Закона, изначального и злого, о великих преступниках, о тех, что были после М., о страшных для всякого ока порождениях счастливо-беззаконного севера, дикого, хищного, молодого, богатого деяньями, а не созерцаньями, делами, а не мыслями, о страшных для всякого ока, но не для Нашего, о порождениях севера из рода воинственных, безмирных сынов морей, живущих войною и не гнушающихся человеческими жертвоприношениями свирепым и кровоалчным своим богам и прежде всего Посейдаону, полных бьющей через край силою, севера, где все от мала до велика славят быков и всего пуще Быка, где каждый – быколюбец, ибо и сам – бык, каждый, но не они, быкоборцы. Они – младшие братья М., М. не знавшие. Но и эти, лучшие из рождавшихся, суть слепцы, не зревшие Солнца. Чада света рассеянного. Чада преломления Зари. В их честь наполнил Я град Солнца посудою и украшениями с севера, который, хотя и представляет собою казалось бы шаг назад в сравненьи с более зрелым и утонченным Кефтиу, но вместе с тем он же – и десять шагов вперед: к Нашей, о Странник, святой цели.

Первыми из них были два брата, крепкогрудых, вечнобуйных, ужасающих в своей силе, именем От и Эфиальт. Два гордеца, что бросили вызов создавшему: в том непреходящее их значение. Взгромоздили они на гору Олимп гору Оса, а на нее гору именем Пелион. Хитростью и ложью создавший усмирил их и низверг. – Зачинатели Зари, ибо М. – и Я – был после; ибо Я окончил дело, начатое М.

Следующим был Персей, основатель крепкостенных Микен и Аргоса, победитель Медузы, воин величайший, но всего важней: победитель Аримана. Как и предыдущие, был он до явления М.; потому эти трое и несколько последующих – зачинатели Зари, менее слепые и более грозные мощью, чем последующие.
 
Ты сказывал и о другом – о финикийском царевиче Кадме, сыне Агеноровом, брате Европы. Многое соделал он для ахейцев: принес с собою письмо и основал семивратные Фивы. Всё бытие и вся судьба его – следствие прихоти и похоти Быка. Но сей слепец о том не ведал. Как и Пелоп и до того Данай.

Ты говорил об Орфее, сыне Солнца: века запомнят его нарушившим Закон: спустившись во ад: ради Любви. Как и Я – возлюбит он – без меры, ибо знать в Любви меру – самое постыдное. Как и Я – восслужит свету и будет светом и сам. Борец с Ариманом, ежеденно молящийся Солнцу восходящему, женоненавистник! Ученик Аполлона, всечистый, исцеляющий светом, утишающий бури и стихии, тебе покорятся растения, камни и скалы, пускающиеся твоею песнью в пляс, звери и люди, даже самые боги, собирающиеся на Олимпе внимать твоим песнопениям, – но не Судьба!
 
Светоносный, падешь ты милостью тьмы! Ковы и оковы мира затушат твой свет! Судьба – в ариманических своих потугах – растерзает тебя!

Ты говорил о Дедалионе: ахейском сыне Светоносца. Славен он был,  крепость его покоряла народы, войною он жил. Дщерь его, Хиона, исполнена была дерзости, достойной отца.  За что богиней наказана жестоко; горевал безутешно Дедалион, хотел было броситься в огнь: и сам будучи огнем; а после броситься вниз с высоты: и сам будучи высотою. После Светоносец претворил его в хищную птицу, терзающую голубей и пернатых иных и поныне. Ястреб он обликом,  ястреб и душою.
Ты говорил о другом нарушителе Закона: Фамириде. О великом поэте,   пребогатом дерзостью и гордостью, мастерство чье вызвало гнев богов, об ином из рода полупрозревших. Богини лишили его зрения: соделали его подобным себе.

Ослепленный, в реку бросил он лиру. И после смерти в преисподней он.
 
Ты говорил и о Эпопее-царе, внуке Гелиоса. Славен он тем, что разрушал жертвенники и святилища богов, Аполлона лишь славя.
 
Дионис [34] вывел Ариадну из преисподней и женился на ней. Дионис, быколикий и темный, сын создавшего и земли-матери, – как будто наш Усире, убитый, расчлененный, но воскресший. Но поистине – он противуположность Усире!

Пожертвовал себя – миру – прикидываясь Солнцем, которое тратит тепло свое, изливая лучи! Единое разбилось на множество, но множество – воскресением – претворилось до Единства. Но не единожды: Дионис ежегодно умирает и воскресает; каждый год приносится в жертву и сам требует жертв, ибо отдает себя природе, наполняя её собственною кровью, и после возвращает багряную себе: кровью жертвенных животных. Он и бык-жертва, он же и приемлющий жертву бык: ежегодно, мерно. – Вечная круговерть без конца и края [35].
 
Такова мудрость и сила тьмы, ибо у ахейцев есть лишь один свет – Аполлон [36], бог немногих, их Единственный, убивец темей и теней.

Борьба света и тьмы! Солнца и Ночи! Гора и Сета! Аполлона и Диониса! Или – как сказывал Ты: Люцифера и Аримана.

Поначалу Я славил мудрого Миноса. И славил Быка и быков.  О слепота!

Ибо у критян всё во тьме, ибо бродят во тьме и не видят света, тьму почитают за свет, говоришь Ты. И нет борьбы там, ибо нет и света: мнимая борьба Матери и Быка, а после М. – мнимо-солнечного Дедала и темного Миноса, мудрейшего средь царей критских, бога и судии умерших. «Что Минос, что Дедал – тьма, выдававшая себя за свет», говорил Ты. Ибо первый – сын создавшего, а второй – приспешник его. Ты сказывал еще: «Он был царь над смертными: при жизни их; также он царь над смертными: после их смерти. И при жизни своей был он смерть, и после смерти своей он — смерть».

О Минос, о мнимое Солнце! 

Минос, ты словно Птах, создатель и бог мертвых воедино. И сам мертв ты! Или словно Апоп, по одному поверью, сотворивший мир.

О Минос, о мнимое Солнце!

Ты говорил: «Чертог, построенный Дедалом Миносу, превышал прежний кносский: прежний был разрушен: милостью деяний М. Оба носили имя «Лабиринт», по-нашему: «Святилище двойного топора». Ты сказывал далее, для чего он.

Веруют в хитроумный Лабиринт, где свершаются тайнодействия: как в исход из дольнего, как в то, милостью чего переправляются в тамошнее. Но Лабиринт не исход из темницы мира, но сама тюрьма и сам мир. Ибо Лабиринт не исход и не врата, ведущие к возрождению, а вечное возвращение к тому же самому, вечное кружение на месте, блуждание слепых. Лабиринт – ложесна Великой Матери, единовременно жилище быка и вместе с тем узилище Аримана. Лабиринт – обитель мрака, который никогда не ведал света. Куда, как пьяные: пьяные мраком, землею, Великой матерью, – валятся жертвы его, и погибают, и пребывают – тенями – в тьме неведения.

Минос – начало конца: исконного Кефтиу. Быколюбивое порождение быка, от быка страдающее. От многих быков: от быка, отца своего; от быка, который сеял беспорядок и который был усмирен Гераклом, а убит Тесеем; и от быка, сына быколюбивой и похотливой жены его, именем Минотавр, который пожирал лучших из юношей и дев доблестного севера и который также был убит Тесеем. А всё от того, что молил в сердцах Посейдаона явить ему быка как подтверждение богоизбранности власти своей, а когда тот был явлен, Минос по земной своей мудрости не принес его в жертву, дабы пополнить им ряды своих стад: обманул Посейдаона, а тот – быками посланными – покарал по-земному мудрого, слишком мудрого царя, ведь и земной, лишь земной успех царства его зиждился во многом и на скупости его, доходящей до жадности нищего и до жестокости дикаря. – Крахом окончилось правленье Миноса-царя за век до правленья Моего: снова, как и во времена М., великая Волна накрыла собою Кефтиу. Минос пришел к власти после Волны, и кончилась власть его: Волною. А между ними – земное, лишь земное преуспеяние, и дорога была цена его. 

О земля, прикрывавшаяся небом!
О бытие, рядившееся в рясы забытийного!
О жизнь, которая есть смерть!
О смерть, казавшаяся посмертием!
О жадность: в облике мудрости!
О тьма, выдававшая себя за свет!
О зло: в обличье добра!
О ложь: под видом правды!

Мнимо-солнечный Дедал словно подражает Мне из глубины веков, тщится быть Мною; слепец бы сказал: «Он – словно Эх-не-Йот, оба Солнца, и оба светят, и чем, если не борением с тьмою, является жизнь обоих? Как и Дедал, возносится царь-Солнце выше всех, и что любит он, то гибнет, не в силах выдержать прикосновения Солнца. Тает, стекает в тьму – милостью тьмы». – О низкие, не могущие вкушать Свет! О свиные рыла, не могущие взглянуть ввысь! Я – Один. Но Я также и – Един, Един в трех лицах, в трех зрачках Своих, что в каждом оке, в сокровенном и открытом. А Дедал – узник, принужденный изобретать крылия для побега, а прежде нехотя выстраивать Дворец для Миноса да мастерить корову для похотливой жены его, а после – хитроумный Лабиринт для быкообразного чудовища, обслуживая больших быколюбцев по чаяниям сердца.

Дедал был иным, но таковым запомнят его века, говоришь Ты. Помню, помню, что сказывал Ты не столько о том, каковы были или будут младшие братья М., сколько о том, каковы они были и будут в памяти людской. Ибо, говоришь Ты, важны не они сами, но память о них, которая безмерно могущественнее их самих.  Так – у них, но не так – у нас.

А Я – как М. – быкоборец. Только Я, М. и Ты, Странник, – быкоборцы.  И все Мы трое – в конце концов – прокляты: навеки; мы – божествующие изгнанники. Геракл, Тесей – тоже быкоборцы, но на деле они – лишь прочие: Наши тени. Ибо только Мы – прозревшие, только Мы – Целое и Единое, а они суть половинки.
 
До прихода Твоего Мне казалось порою: Я слишком слаб плотью, чтобы быть здесь: Я недостоин жизни. После прихода Твоего Мне твердо представляется: Я слишком силен, дабы продолжать здесь быть: жизнь недостойна Меня. Мнимая слабость плоти Моей лишь способствует духовному Моему всесилью, подлинному для подлинных, неподлинному для неподлинных, ибо не в здоровом теле здоровый дух, но: дух может свить гнездо и обресть пристанище только в нездоровой плоти, в коей плоти – мало и кою следует нарицать скорее уж бесплотностью, нежели слабою плотью: сама плоть Моя – мнима; но одно дело – слабая плоть, иное – плоть мнимая, как у Нас; в случае мнимости оной – сила или слабость оной не важна.

Я, Солнце огнезарное и зареокое, ежеденно борюсь со Злом – ночью; и ежеденно его побеждаю – попаляю его; восхожу на небосвод, пылая; и ниспадаю – не как усталый, упадающий в изнеможении на кровать, но как колесо, пущенное с горы – всё быстрее и быстрее – на битву со Злом. Прежде тьму – Сета – побеждало добро – Усире. Но Я – Гор, мститель за Отца. Но Я – много большее, чем Гор.

Ты говорил много о Тесее, лучшем из ахейцев, о величайшем после М., Тебя и Меня. О победителе трех быков – двух вовне и одного – в себе. О том муже,  что еще в детстве вручил свою судьбу Аполлону, о муже том, что осеменил женственный Кефтиу, поклонявшийся – всем своим бытием – Верховной Матери: матери создавшего, рожденного на Кефтиу слепого перунометателя. Тесей – Одно с Ариадною, как Я – с Нефр-эт. Как Я – в союзе с Девою – попрал он природное. Но не о нём слово ныне.
О Тесее и о Пирифое, его брате по духу, говорил Ты. Так же был велик он не только в дерзости, но и в любви: спустился он в царство мертвых, чтобы овладеть богиней, – меньшего перестало желать пресытившееся, пребогатое его сердце, перестал он на земле находить себе равных. Доблестный сын отца, ведь и отец его возжелал супруги Криторожденного. За доблестную дерзость свою был он наказан – во веки веков прирос он к трону Леты богини: обманом. Воспылавшее с рождения, немолчногорящее сердце его – во тьме темей – в Аиде: навеки. Словно факел оно.
Ты говорил много о титанах, что были ниспровергнуты за дерзость молнией создавшего, ибо некогда разорвали плоть Диониса-Аримана. Ибо последний есть слуга создавшего. Создавший поразит ею и величайшего врачевателя Асклепия, сына Аполлона-Люцифера. Ибо тот переступит меру дозволенного – будет побеждать лад создавшего, попирать Судьбу и законы естества: воскрешать почивших и попирать самое Смерть. – Такова плата за нарушение закона создавшего.

Подобна же была участь Тантала и Иксиона. Тантал восстал на создавшего, и теперь мучим он нескончаемыми жаждою и гладом в преисподней: стоя по горло в воде, не может он утолить великую свою жажду, а, видя пред собою плоды, не может и прикоснуться к ним, ибо ветвь отклоняется, как только он тщится достичь ее. Весь род его проклят во веки.

О Иксион, как был ты богат дерзостью и гордостью, но всего более божественным нечестием, что отменило для тебя законы создавшего! О Иксион, царь, знавший только победы, но после – могучей силою воспламененного сердца возжелавший Геру и ... обманутый  мужем ее – создавшим! О Иксион, во веки веков привязанный змеями к вечнокрутящемуся колесу в надземных царствах, распятый и бичуемый нещадно там! Мучения твои не знают конца!

Ты говорил и о Сизифе – царе, что разгласил сокровенные тайны богов, но что важнее – обманул было самое Смерть, ибо желал отменить бесконечную, от века и до века сущую смену поколений. Величайшее было его ношей! За величайшее был он низвержен в преисподнюю, где узрел он великих мучеников – Иксиона и Тантала.

Там, оклеветанный и попранный, обречен он на тяжкую работу без конца и без начала: будучи сам не-мерным, принужден он волей создавшего мерно, по кругу катить безмерный камень на преисподнюю гору; камень сей, вершины не достигнув, раз за разом низвергается вниз, и работа начинается сызнова. Таков жестокий удел его: до века. Наказан он тяжелейшею мерностью кары за собственную не-мерную дерзость и неисповедимые роскошь и богатство сердца!

Что глаголят уста Мои? Что зрят очи Мои?

Всюду, о, всюду – создавший, преследующий – как неотвратимая Судьба –  высшего человека!

Но верь Мне, о Черное Солнце: всё под дланью Моей ныне! Всё повержено – Мною – под стопы Мои! Мною – озаряющим Обе Земли вечнонемеркнущим своим сиянием!

Помню и Салмонея, творившего надсмеяние над создавшим! Пораженный Перуном создавшего, в Тартаре он!

Ты говорил: чем ближе к настоящему, тем герои слабее; после – они будут еще слабее, пока не исчезнут. Но покамест – слово о сильных!
 
Такова же будет и участь неких Беллерофонта и Капанея, говоришь Ты. Первый, богатый надмением и дерзостью, внук Сизифа, подражая Персею, побеждает Химеру, сразив её меткою стрелою, сражается с воинственными племенами, восстает на богов уже тем, что всё посвящает самому же себе, творит во имя свое и выходит за рамки заповеданного людям: как и Икар, поднимается он на крылатом коне Пегасе на небо, чуя небо в себе, деет исход – на солнечную родину и, как Икар, низвергается долу; со сломленным хребтом, но с несломленным духом. Второй равен ему и в участи, и в гордости, к участи приведшей. Капаней – дерзость воплощенная – бросил вызов создавшему: то был долг его. Он заслужил проклятье Судьбы; и – благословление Вечности. – Молния всегда бьет в самое высокое древо.

Ты говорил много о Геракле, буйном, подслеповатом духом, пусть и нелучшем из рода немногих, но, без сомнений, лучшем из сынов создавшего, ибо был он всё же быкоборцем, а не быколюбцем, как Минос-царь, и этим искупил происхожденье свое. О усмиритель быков! И все многочисленные подвиги его противу заданного, противу создавшего у Меня не в памяти, но предо Мною, но сегодня вспоминаю Я иных. Ты говорил: после Геракла будет Капаней, муж великой дерзости, о коем уже было слово. «Он – словно М. Но то лишь кажимость, ибо и Геракл, и даже Тесей – вовсе не М.» – говорим Мы оба. Будет разрушение Фив и Вилусы [37], по-ахейски Вилиона. Дважды Вилусу захватят, такова судьба ее, говоришь Ты. Вилуса как Дева, соделавшая ахейцев ахейцами, как полузабытая родина и мать. Сражение за Вилусу есть сражение за деву, которая казалася им в слепоте их отголоском той премирной Девы, которая соделала М. таким, каков остался он в сердцах Наших. Междоусобицы. Разлад плодился, ширился, глубился: бесчинствовал противу чина создавшего.

И далее Ночь распрострет крыла свои над севером. Ночь, которая – Твоих рук дело, ибо она – святая стрела в создавшего, в его порядок и лад.
………………………………………………………………………………………

Я лег; и только закрыл очи – оказался в тьме кромешной – Я, Солнце! Лучи Мои, согревающие всё живое и его зачинающие, не прорезывали тьму. Бессильный, пал Я наземь. Мы были вдвоем, Мы были противу всех. Быть может, Меня ранили, во всяком случае Я уже не стоял на двух ногах, припав на колено. Ты сказал, что Мне следует невзирая на страх взглянуть на длань Мою; если кровь, с нее стекающая, будет не красною, но синею, то это главный признак непоправимой беды.
 
Перебарывая себя, Я не смотрел на нее, но Тебе показал полу-отвернувшись. Вся кисть была синей, ногти же претворились в маленькие черные когти. После же – глядя в очи Твои и утопая в их зеркальной темноте (они молниеносно-быстро расширились и заняли собою всё пространство) – Я узрел судьбу Свою: Меня пронзит стрела. И Мои, и Твои очи зыбились: колеблемы были слезою.
 
Я лег, и только закрыл очи – оказался в тьме кромешной – Я, Солнце! Лучи Мои, согревающие всё живое и его зачинающие, не прорезывали тьму. Бессильный, пал Я наземь. Помещение – как темница. Заблудился. Услышал шорох. И вот – еще. Узрел: огонек глаз Быка. Глаза – как два Солнца. И как два сердца. Стремительно пали они в Меня, и пронзили, и вошли в Меня, и стали бы частью Моей, если Я не отрекся бы от них: Тобою!

Истинно говорю Тебе: то – Лабиринт. А Я – Тезей. Тезей – одно из имен Моих. А Ты – Ариаднина нить, Меня спасшая от мрака Лабиринта – неотступного мрака дольней жизни. В тысячу родов глаголю!

***

Однажды – когда медь небесная претворялась в сумрак лазурный – начертал Я на земле таинственны знаки, лишь одному Мне ведомые, кинжалом землю вспоровши. – Творил заклинанья: об удалении прежнего зла. Рисовал после – тем же кинжалом златым – изображенья старых богов. И ударил им в сердце каждого из них. Тень тени их низвергал, дабы остались навеки лишь в самых чужедальних частях небытия. Земля содрогнулась тогда: лениво-неспешно.
 
В оную ночь, во сне, когда Я слаб, ибо Я спит, приходили ко Мне боги прежние, прежнего и прежних: после Тебя приходили они; и были грозны; ужасающими предстали они, птице- и собакоголовые; нависали надо Мною, пугая сердце Мое, и страстно принуждали Меня отречься от Солнца Единого и раскаяться в соделанном, страстно принуждали Меня просить кары как исцеления единого, и вложили Мне – страхом Моим, который сами же и породили, – слова, недостойные Солнца: Я-де сказал: «Гром, разрази Меня! Мор, покарай Меня! Боль, налей сердце Мое: до края и сверх края его! Свет, ослепи Меня! Меня, только Меня – не народ Мой, не подданных Солнца Моего». Десница Моя была приподнята ввысь, указуя на алкание покаяния; шуйца – прижата к груди, указуя на сердце.  Они, они принудили Меня алкать кары, что настигла бы Меня, как стрела жертву: как единого спасения и очищения единого; слезы, молящие о спасении, исторгались из Меня – не Мною – ими: жертвою, изнемогающею пред львом, соделали они Меня, о проклятые! После же – руки Мои были подъяты в небеса, указуя на моление о помощи; ноги Мои подкосились: стоял Я на коленях.
 
По пробуждении Я отрекся от сказанного Мною-де, ибо не мог Я сказать сказанное во сне. Они улучили миг, когда Я слаб, ибо Я дремлет. Трусливые животные, от века гнусные и подлые!
 
Мозг Мой пылал, разбухая, но длань пребывала хладною; печень чесалась, но ребро болело изнутри; живот вспух, завязываясь в узел, но сердце билось так часто, что словно уже и не билось вовсе; ноги Мои выкручивались пятками вперед. О тяжесть, сломившая бы всё войско Мое! Но Я продолжал борение, гневно глядя по сторонам. Боль отступила: в голову. Она свернулась – нет, не в точку и не в шар, но в пирамиду, основаниями которой были Мои очи и Мои уста, а вершина – в центре головы; лучами боль исходила, ниспадая и слабея, в иные части тела; ужасная в силе своей чесотка изнутри тела Моего стала мучить Меня. Меня словно тянули за волосы, сосуды перестали пропускать кровь через себя, а в легких лопались пузырьки, потому не мог Я более дышать. Вдруг к сказанному добавилось: запахло паленым; голова Моя кипела, а мозг горел, потрескивая; выя Моя уже не могла удерживать Мою главу, и ниспала она, как никнет ночью цветок; всё нутряное Мое гнило; в воздухе пахло не только гарью, но и смрадом гниения, и висела нота, очень высокая и в высоте своей застывшая, иглою – через уши – входящая в сердце. 
Желая окончить пытку, что учинили Мне прежние боги, великим напряжением воли – ибо все члены Мои стали Мне чужими – подъял Я безмерно отяжелевшие Мои руки и что было мочи ударил ими в голову – раз и еще раз; пена изошла из уст Моих. А с нею и боль. На пол упала пирамида – такого размера, что её можно было бы удержать в руках, но она тотчас же сжалась до точки и разорвалась: белейшим светом, Меня ослепившим. Все виды боли окончились и низошли из Меня: пирамидою.
Хотя слабость не давала – в первые миги после сего – разгореться в сердце Моем гневу и подъять длань мщения, дабы разить и поразить теми и тени, в волнении сердечном и душевном сокрушении, которые всё более и более уступали место великому преодолению, достойному М., – Я не воззвал к ним, им моляся: ни тогда, ни после: никогда. Я сдержал себя. И проклял их: вторично. Не их, но тень их. Ибо ко Мне приходила тень их. И тем – победил: уже было пал, но павши –  восстал вновь.
 
О стрелы, летящие вспять: Мною!

Я пел хвалу Йоту Единому: ибо возрадовался Я одолению в сердце Своем.
 
О стрелы Йота – лучи Солнца! О луч небесный!

Я простер длань в вышину и пел во славу Йота! О, как пел Я! Сердце Мое пело – не Я!

В иной раз – было иное. Я удалился в покои Свои, ибо была ночь.  Стоило сомкнуть Мне очеса Свои, и Себь простерла мглистые свои крыла, и тени нечестия вновь настигли Меня, ибо ночью и милостью Ночи теряю Я силы Свои; восставали тени небытия и множились – и се ударило вновь: молнией нелазурною. Сны такие – не сны: молния, по бытию бьющая, окно, откуда веет ветер иного, иных миров, далеких, как лунная пыль. Здесь все силы сердца требуются, дабы одолеть. Такие силы, что сломят любое войско. То было после сего, и пришли иные боги, победно явили они себя и взирали без укора: как на равного; и приближали они взоры свои к челу Моему. То были боги, неизвестные Мне ни обликом, ни именем, те, о коих не говорил Ты. Первый был в обличье овцы, второй – осла, третий – гиены,  четвертый – змея семиглавого, пятый – дракона, шестой – обезьяны, последний – огня пылающего. С тех пор Я опасаюсь самого вида этих животных; по счастью, встречаются они крайне редко. Пламени – и того боялся поначалу.
 
Отвергнув прежнее, Я преследуем: прежнее вдогонку бросается за Мною: воспоминаниями; воспоминания вдогонку бросаются: мглами, мороками кошмаров. – Иго прежнего – велико.  Длинная тень: до окоема. Но Я залил её светом, и той не стало. Солнце – яд для тьмы, но тьма не яд для Света, но нечто необходимое для горения и свечения.

Тогда подумалось Мне: бытие и забытийное боится Тебя, о Странник, боится мглистой Твоей истины; раз не в силах они исторгнуть Тебе жизнь, они приложит все силы свои, чтобы сломить Тебя, соделав таким же, как и прочие. – Тогда подумалось Мне, но не сейчас.
 
***

Пришла ко Мне печаль, но Я отгнал её, и пришла тогда великая злоба, и Я спросил её, и вот что поведала она:
Даже ежели Ты, о Странник, – древо, стремившее себя к небу, к Солнцу и погибшее от удара молнии…безразлично…ибо не в самое ли высокое и великое бьет по воле Судьбы молния?

О Солнце пылающее, свет всеозаряющий, всеосвещающий и всеосвящающий, начало всего, сама жизнь, сердце мира! Всё меркнет Тобою, но Тобою же всё выходит из теней и темей. – Тобою рассеивается и гибнет мрак!

О Солнце, сияешь Ты на склоне неба, полное великолепия! Ежеденно всходишь Ты на восточном склоне неба и всю землю исполняешь Своею красою: Моею милостью, Мною.
О Солнце, высоко Ты над всей землею и Тобою длиннятся тени! Лучи Твои объемлют все страны, до пределов того, что создано Тобою и Мною. Искроигрием Твоим всё живет и всё же гибнет, о Величайшее! Ты прекраснолик, велик и светозарен – до боли в глазах, о Диск!

О окоем, ризы Йота подол светозарный!

О окоем, где похоть претворяется в Любовь: милостью Любви и Любви ради!

О Йот, единственный из богов!

Не Мною, но Тобою, Твоею речью изливалось Солнце, о Странник! Но Твоею речью также рыдало тамошнее, с болью низвергаясь, упадая в здешнее. Боль изливаемая. Боль и плач. И тоска нездешняя – по нездешнему.
 
Я, Солнце, зрел только Солнце и день; Ты был глубже: тьма черная скрывалася в Тебе; Ты зрел сокрытые днем звезды; Ты и Сам звезда, Ты и обилие звезд. Я был подавлен слепительным днем, а Тебе доступны были и день, и ночь. Я видел лишь день, а Ты – и день, и ночь. Я зрел лишь свет и только его и благословлял, но нет света без тьмы. Тьма – свет, а свет – тьма, они часть друг друга. Я Солнце, но Я же и тень Твоя. Тень светозарная.

О Странник! О полуночное Солнце!

Я – отрицание, а Ты – утверждение. Для мира здешнего – здешнего недостаточно, Я уразумел сие давно. Дня недостаточно, недостаточно и Солнца. Милостью Солнца и дня вещи отбрасывают длинные тени, но тени еще испарятся. И воссияет свет звезд. О, Ты ведал и видел источник иной, лиющий себя из тамошнего, всечистый, темный, яко нощь. Странник, Ты – лодочник, своею ладьею доставляющий нас чрез реку забвения к брегу иному, где нет теней, где всё небо усеяно неложными звездами, где сияет Черное Солнце. Его Я славлю и Тебя как пророка Его. О Странник, Ты – свет, живой свет, немеркнущий и при свете земном, свет Твой как молот упал на Меня, на сердце Мое, золотисто-благоухающий!
 
О Странник! О полуночное Солнце!

Я – владыка веков, но Ты – владыка Вечности!

Солнце пело песками пустыни на протяжении всего дня, но ныне сон напал на всё живое, и спит всякое око, лишь звезды усталые искрят себя, изливая потоки светов лучистых: притаилось всё живущее под Солнцем, ждет слиянья, молит... Ах, очи Мои блуждают и ищут Солнце, но Солнце не всходит. Тьма всюду. Лишь три лампады сверху и три лампады снизу лиют собою светы неложные – словно отблески и частички обоих Солнц. Их шесть – как и Моих светоносных зрачков. Три в одном оке, три в другом. Златозарный огонь лампады не наклоняется – пред нею господин ее, и дуновений ветра нет; дыханье ночи – дыхание Тебя. Лампады славят Солнце, славят Его и начертанья вокруг залы, ничто не говорит о прочем, ибо нет прочего.
Ты говорил – златозарное дело Мое не удастся, как не удалось дело М. и как не удастся Твое. Что ж, только такому родству рад Я в сердце Своем. Мы не нисходим до удачи, ибо удача есть дело купца. «Купец – это проклятие всего грядущего – до самого окончания мира, до исхода его. Купец – нить красная и бытия нынешнего, и бытия последующего. Жрец – тот же купец» – говорил Ты.
 
«Не удастся» звучит солнечно-прекрасно, словно долго вкушаешь Солнце, и слеза – слеза радости – на миг прольется по ланите! Помню, Странник, что не удастся, помню, верю и ведаю. Да будет так! Печалился Я некогда от того лишь, что золотистое Мое имя будут помнить до скончания века, а дел Моих знать не будут. Ты же, напротив, сокрыт для похоти веков – в том богатство Твое. А что мир, не успев созреть, протухнет и тухлым пробудет до века, так это пусть. Но говорю Я ныне: пусть, что великая ложь произойдет: и правду М., и Твою, и Мою правду приспособят к учению, которое будет говорить о себе, что оно от неба и даже что оно само есть небо, но оно – сама земля, и сам мир, и нёбо создавшего.

О Странник! О полуночное Солнце!

Широта земли в Тебе и вышина небес – не тех, что были, не земли дольней и неба былого, но тех, что грядут: Мною! Дня свет лучезарный – Ты, но Ты же и тьма ночи! Сыны и дщери земли и самые боги позади Тебя, лишь оба Солнца слились воедино.
 
Дева Твоих словес, Нефр-эт и Кэйа – Единое, Одно. – Троица Открытая, Троица первая.

Ты, Я и Нефр-эт: Отец, Сын и Дщерь. – Троица Сокрытая, вторая и последняя, Коей слава из века в век, навеки да пребудет черно-лазурно-золотая слава Ее.

***

Ждал и жду неложного слова Твоего снова – как живительного глотка: в пустыне, бесконечной, бескрайней, мерно-иссушающей и иссушающе-мерной: единственной пустыне, которой ко всему прочему угодно еще быть: болотом размером с море. Она – море нечистот.

Еще и еще явишь Ты Себя: в снах! В темную прохладу ночи вонзится еще Твой свет!
Засветил Свет во тьме, и тьма не обнимет Света.
 
Память о Тебе – словно прорезающий ночные тьмы свет далеких звезд, но сам Ты – Солнце!
………………………………………………………………………………………
Так говорил на исходе дней своих Эх-не-Йот, несытый днями фараон, живой бог и апостат. Солнце дневное.