Часть III. Странник

Пламенем наполненные жилы,
Сердце знойное и полное огнем, —
В теле солнце непомерной силы,
И душа насквозь пронизанная днем.
Что же в их безумном ликованьи?
Бездна ждет, и страшен рев ее глухой.
В озарении, сверканьи и сгораньи
Не забыть её, извечной, роковой.

Ф.Сологуб

В паденьи дня к закату своему
Есть нечто мстительное, злое.
Не ты ли призывал покой и тьму,
Изнемогая в ярком зное?
Не ты ль хулил неистовство лучей
Владыки пламенного, Змия,
И прославлял блаженный мир ночей
И звезды ясные, благие?
И вот сбылось, — пылающий поник,
И далеко упали тени.
Земля свежа. Дианин ясный лик
Восходит, полон сладкой лени.
И он зовет к безгласной тишине,
И лишь затем он смотрит в очи,
Чтобы внушить мечту о долгом сне,
О долгой, бесконечной ночи.

Ф.Сологуб

Есть радость в том, чтоб люди ненавидели,
Добро считали злом,
И мимо шли, и слез твоих не видели,
Назвав тебя врагом.

Есть радость в том, чтоб вечно быть изгнанником,
И, как волна морей,
Как туча в небе, одиноким странником
И не иметь друзей.

Прекрасна только жертва неизвестная:
Как тень хочу пройти,
И сладостна да будет ноша крестная
Мне на земном пути.

Д. Мережковский

Тесей становится абсурдным, — сказала Ариадна, — Тесей становится добродетельным!”... “Ариадна, — сказал Дионис. — Ты лабиринт. Тесей заблудился в Тебе, у него уже нет никакой нити; какой ему нынче прок в том, чтобы не быть пожранным Минотавром? То, что пожирает его, хуже Минотавра”. “Ты льстишь мне, — ответила Ариадна, — но, если я люблю, я не хочу сострадать; мне опостылело мое сострадание: во мне погибель всех героев. Это и есть моя последняя любовь к Тесею: я уничтожаю его.

Ф. Ницше

Вот меркнут уж сонные звезды, и восстает ото сна янтарный день, Солнце новорожденное зримо; день вскоре умножит свой зной, и Светило озолотит дали, земли тьмы, и Солнце опалит – вновь и вновь – всё здешнее: нездешним светом и жаром. Меркнет и медовый месяц: наедине с Самим Собою, – и восстают воспоминания, созревшие, налившиеся соком Времени. Солнце багряное прорезывает тьму, и Я вспоминаю тебя, о Солнце живое!

Но не тою жизнью, которою живы перстные, ты – живое Солнце. И ты, и Я – все Мы уже мертвы для сна именем жизнь, для ночи именем день, для небытия именем бытие. Потому и нет Нам пристанища ниже [38] гавани тихой. В пустыне обретаемся, и в буре, и в пучине, утомленные временем и бременем земного бытия.
 
Далече пребываю Я от Та-Кемет, где всюду мор, и болезнь, и скрежет зубовный. Но и здесь – всюду мор, и болезнь, и скрежет зубовный. Всяк боится за шкуру свою, дабы немощь не вошла в сердце, но без толку, коли сам немощен; всяк только и говорит, как о каре богов, о болезни. Всяк – да не Я. Сказы о ней – это пошло и скучно, они – ничто и пена, как и она сама: значение ее вспенено из ничто.

Добавлю лишь, что она вполне то, что Я не прочь был бы видеть и по многим иным причинам: понижается понижение, очищается неочищенное, – короче, слабствуют слабые, а помиранцы помирают (впрочем, умирают равно те, равно и не те вовсе, равно и как теряет порою вовсе не то, а то вовсе и не теряет). Но она еще малое, слишком малое. Впрочем, уже это малое одаривает божественным одиночеством – в одиночку или вдвоем, – немеркнущей радостью безлюдья, единственно и дозволяющего иному, которое стоит неизмеримо больше современности, не шептать – ветром, отблесками, осыпающимися зданиями, – но: не призрачно, но прозрачно сказывать себя, а Я – являть себя ярче, будучи нестесненным вечно-жалким людом. Небо достаточно ярко и чисто, чтобы не стесняться тыкнуть ему указательным пальцем, оно более достойно выдерживать гордо-поднятую выю, меньше связующих звеньев между Я и создавшим, стрела летит быстрее и точнее, – это дорогого стоит.
Далече пребываю Я от Та-Кемет, но крадется былое и заливает душу до краев. – Словно и не было ничего с тех пор; вот снова гляжу Я на кубок, который держала десница твоя; словно и ты ныне здесь; только что ходил ты по зале чертога. Гладки, словно медь кинжала, полы чертога твоего; но поистине Я еще вяз в нём, как в зыбких песках пустыни.
 
Кому возглаголет печаль Моя? Никто не видит, никто не слышит, ибо закрыли глаза свои, как от Солнца, и бродят во тьме и во сне, как и прежде: до тебя. Лишь тебе – Единому Солнцу. Ибо меркнет Солнце тебя любящих и встает Солнце тебя ненавидящих.

Я помню, что повсюду сновали тени тогда, всюду тьма была – и всего более в чертоге твоем. Лишь ты Солнцем был. Лишь ты – Человек. И образ Бога – и Бог. И то, и другое.

Но как губительно-часто ты, Солнце, видел лишь теми и тени, думая, что это свет!
Я был строг с тобою: Я желал собою произвесть лучшего Себя! – Я наказую тех, кого люблю, и строг с теми, до кого есть дело.
 
Я помню триединый твой зрачок, черный, как ночное небо, блуждающий, как караван в пустыне!

Черная Земля потому и любит Солнце, что сама есть тьма, ночь, женское. Но земли твои просили влаги, но не Солнца.

Пусть прогнали Меня тени: от тебя. Ты и ныне со Мною.
 
Я желаю, чтобы не было никакой справедливости относительно Меня: мир еще должен остаться должником Моим. И чем более задолжает, тем лучше!
 
Примириться с землею? Никогда!

О, это искушение простить мир!
 
О, это искушение НЕ простить мир!

О, эте звезды: сыпь на челе мира!

<…> Я люблю небо и не люблю землю не от чего-либо от нее исходящего, но потому лишь что она безмерно бедна. Она – тень. Смешение неба и земли – жалкая сделка, удел нищих.

<…> Благодаря Мне и только Мне знание впервые сознает себя: так думал Я. Ибо Я приложил руку к искуплению бытия, ибо озарил и озаряю его светом знания. Но не вся тьма рассеялась, и тьма от окоема до окоема. И в том еще благо!

<…> Я продолжу сказ о М., о лучшем за века и на века, о муже не просто богатом вспышками духа, но о духе воплощенном.
 
О Кладезь темной мудрости!

О Ночь, белейшая паче снега!

Крепкогрудый, великорослый, Он пришел в ту эпоху, когда беспокойство, тревога безвременья и лихолетья витала надо всем бытием критским. Земля ждала Его: как своего погубления, – подобно тому, как старец иной ждет приближенья Смерти.
Уж вовсю разгуливал по Криту Талос, витязь медный, стерегущий остров от иноплеменников, но не спасший Крит: от М. Веками после того рухнет Талос, великан угрюмый, играющий с тучами, головою упирающийся в небо, но от того лишь больше погрязающий в земле и в земном. Не то от жены прехитрой падет он, не то от рук создателя своего, в предсмертном напряжении размахивая ручищами, словно тщась поразить сизые тучи,  пронзаемые молниями, и рыча, глухо и низко, пока не низвергнется во прах.
 
<…> «В тисках мы бед – от века ввек» – говорил люд тогда.

<…> Все без исключения люди вящие сделались добычею страха, сковавшего сердца их.

<…> стирались с лица земли дворцы.
 
<…> возставшие сжигали поля: до тла.
 
<…> Жрицы приговаривали: «Кто богинь боится, тот никого не боится!»  И:  «Иного врачеванья для мятежников, опричь смерти черной, не будет!».
 
<…> Критские братья [39] были трусливы, как бабы. Не то – Акай, предводитель восставших до М.; он пал низостью одного из восставших. Силы Крита были малы, восставшие были мощнее, но первым помог Криту Та-Кемет, подобно тому, как незадолго до того народы севера помогли отвоевать Та-Кемет от иноземных захватчиков. – Критские братья были посмешищем.  Традиционно внушаемая их полководцами честь довела их до того, что случись кому прыснуть со смеху при их виде, критские братья поверглись бы в ступор, вызванный унижением крайним, подавленностью, посрамленностью, – в ступор, из-за коего отдельные части войска бы бежали, иные – набравшись незнакомого им мужества – заканчивали бы жизнь самоубийством.

Малые всего Крита только что и кричали о том, чтобы быть под водительством М.  и под Его началом. Весь Крит был под ногою Его.

Многое тебе Я сказывал о М., о великом мученике своих стезей, об отце Мудрости, о Единственном, о завоевателе земли и неба, о любовнике Вечности, о Том, Кто есть сама Воля; Он – длань, грозившая богу; Он – стрела, пронзившая слепца.

Но не сказал Я тебе о последнем часе Его, не сказал также, как начался час сей!
Все были до того измучены, что ждали решительного, последнего боя; многие – с обеих сторон – почитали себя священнослужителями праведной мести. Никто не помнит, как войски пришли в движенье, но то было не тогда, когда всходит заря, но, скорее, когда она заходит. И то был закат Крита. Никто не помнит, братья ли критские или восставшие пошли первыми. Всё смешалось и было смято. Войски с ужасающим звуком столкнулись, как сталкиваются два быка, борющихся за коров.

Стрелы прежде себя явили, губя всё живое, но вскоре запасы их были истощены.

Мечи и ножи, сделанные восставшими из чего ни попадя, ломались или сгибались, а серпы, косы и вилы не могли противостать мечам союзного войска; упадали восставшие; и лишь М. сиял во брани; но и обломки оружия были в их руках чем-то страшным; иные и без оружия цеплялись за врага, кусали его, целясь в выи, нападая, как хищные гады. Иные из восставших гордились своими ранами, выставляя их напоказ пред некогда трусливыми критскими братьями, тщась их устрашить. Мечи сверкали в Солнце заходящем, бросая блики и ослепляя воев. Но разрывались ряды восставших – то заслуга египетских другов. Восставшие отступали, пугаясь торжествующих криков союзного воинства. Они в страхе и трепете теснились отчаяньем всё более за М., сбиваясь в кучу, – становился Он вершиною вытянутого треугольника, разя врага; гора поверженных образовывалась близ М. – словно никнущие колосья под взмахом серпа упадали они вкруг Него.
 
Казалось, гибло дело восставших. Но ярость вселяла в сердца мужество: мужество отчаяния, о коем учил Я тебя: самое драгоценное из могущего быть в мире, веяние тамошнего. Когда надежды нет, рождается мужеством пролом в тамошнее, и тамошнее нисходит в здешнее, и здешнее перестает быть только здешним!
 
Он никогда, никогда не падал духом, ибо как мог упасть Он, дух воплощенный? Он – пророк Бога Нового. Его возвещали и уста Его, и Его дела.
 
Кровь, море крови – вои поскальзывались порою. Меч М. вращался толь быстро, что был ореолом. Подобно Солнцу, струящему стрелы света, разил Он ворога. Вот посекает Он мечом, вот плач, вот паленье супостата. И вот снова возгласил Он в чернеющие небеса, и ты ведаешь, что возглаголал Он. Всё замерло. И вскоре окончилось. Он возопил: «Да будет сеча сия и борение Мое – не с вами, о братья критские, и не с тобою, о Крит, о мир, – но с вашим богом мертвых, хозяином слепых; да будет она последним из того, что зрит всяк живущий!». Упреждая удар, прянул Он в сторону, словно невесомый, как всё тамошнее, как сердце огня, ибо и Сам Он – Огнь.

Я учил: страх любой и избеганье боли – услада Слепцу, его пития и яства. Дерзновение для него есть то же, что и красная тряпка для быка. Не смей ни ведать, ни помышлять о Свободе, от века и до века пребывай в подчинении, влачи ярмо до гроба: такова единая его заповедь.

Немногое сказывал Я о последнем часе Его. Многое, многое не успел Я сказать. – Итак, великое множество душ во прах Он низверг: мощью неба, – ибо Он – вся целокупность небес, а небо здешнее – под пятою Его. Но никто не ведает, что было в сердце Его! Лишь Я могу тебе то молвить. – Чем больше исторгал Он души, служащие Злу, тем более испарялись былые Его воодушевление и страсть, уступившие тогда блаженной отрешенности. Тучи стрел поражали и пожирали кого и что угодно, но не Его. Небо и Солнце, казалось, занимали зрак Его более происходившего на поле брани. Брань – пылала. Кровь – как вино. Ненависть скакала и ярь; боль, страх и смерть витали над битвою. Вот прядает двуногий ужас, а двуногий страх упадает, – Крит был прежде взвешен, судим, а сейчас – он наказуем – М.
Бесконечная, страшащая тень Его нависла над Критом: гибельною угрозою для ворога; блещут латы на Солнце, и ужас разлит в воздухе.
 
Всё кружилось в вихре, и вихрем был М. Как колосья, как тростинки, упадали наземь вои. Крики, вопли замолкали; нисходили: усталость, и смерть, и ночь. Освобождение душ, врата в Вечность. Колесо бытия критского трещало, ломалось и, наконец, было сломлено.
 
О, словно и поныне слышу Я гул той Битвы.
 
О, словно и поныне вкушаю жар ее.
 
Всё в тьме кромешной. Витают в воздухе птицы, алчные до плоти поверженных. Карканье, грустное и тяжелое.

Но Я продолжу слово о Сече последней. О, предолго еще будут помнить её окрестные земли, но еще боле будет помнить Крит, как шествовал по нему М.!

Гляди – и вот ранен, припавший на ногу: тьмочисленными малыми и большими раненьями. И Время, с коим одноборствовал Он своим бытием, Время, ненавистное, в тот миг претворилось в сердце Его в Вечность святу; происходившее, истаивая, отходило от Него – сбрасывал Он кожу; всё глубже низвергался Он в иное; Хаос заступал и множился; обрывки земли, небес, Бога и богов, боли, резавшей плоть Его, воспоминаний, Ее веяний, цели святой, – всё кружилося в водовороте, покамест не заступила тьма кромешная…и Свет – в конце ее: мраки земли рассеялись и потерялись, вожделенное – паче снега светлейшее и паче Солнца – нисходило, заполоняло собою всё.
 
В тот миг – в Его честь гром гремел и пел, и молнии блистали!

Смерклось. Но засветил Свет во тьме, и тьма не обнимет Света.
 
В миг увернулся Он, прянув поодаль, и гнев Его и ярость сразили великое множество ворогов. С презрением и смехом победителя смотрел он на численное превосходства врага.
 
Многое множество душ во прах Он низверг, и с шумом низвергались во прах колесницы критские: о том ты знаешь, но не ведаешь, что после было, ибо никто не ведает.

Память мира хранит молчанье, испустил ли Он дух в великой Сече, или же во имя Свое отправился на восток, в пустыни и пустоши, откуда и был Он родом, пустынный. Никто не ведает, добрался ли Он до родимых, но не родных мест; или же потерпел кораблекрушение,  так и не вступив в лоно восточных земель, откуда бежал в годы юные; смежил ль очи иль окончил жизнь добровольно – в жесте восторга иль горя – за слишком длинный миг удержанности Судьбою в дольнем царстве, в мире здешнем, иль в жесте презрения к создавшему.

Рушился порядок мира, и бытие упадало – из небытия в небытие, из бездны в бездну, из мрака в мрак.

Ведь ты помнишь – Я передавал тебе словеса Его – те, что были задолго до Сечи: «Любая победа, любая удача, все красоты природы – целокупно – не стоят того, что мое Я погибнет – и очень вскоре».

Но М. менее всего проиграл или выиграл. Победа иль пораженье – лишь томленье души и недостаток духа. Знать ты должен – Он ушел: в бель. Впереди Вечность – та же, что была и до нашего рождения.

***

О Та-Кемет, слава твоя в том, что лишен ты красы земной: всё сожжено лучистым оком Бога. Твоим оком. Солнце здесь – как нож и как глыба гранита. Я – этот нож и Я – эта глыба гранита. Краса – чара создавшего; здесь меньше чар его; нет красы земной и нет природы, что должна быть склонена, подавлена, попалена – в прах и в ночь. Веяния Бога отовсюду и везде, всё пронизано солнечным Его дыханием, оно – закон всеобщий и высший разум. Но малые сии собою отравили земли сии, и стали они не лучше земель критских!

О Крит! Если на Крите был покой как пустыня, то здесь пустыня как покой. Но Обе Земли для Меня – чужды сердцу Моему, как и все прочие земли и как сама земля, оне – медленнодействующий яд, воздух здесь отравлен для Меня, что Я ощущаю не только душевно, но и плотью. Единственное, что любил Я на Крите, – что пред зимою, всё еще листья зеленые бывали, всё еще природа сопротивлялась неотвратимому наступлению зимы: неотвратимому как Рок и как Судьба; всё еще Солнце пылало днем; всё еще можно было вспотеть от ходьбы по горам.

<…> Чего М. не понял, так это того, что выше борьбы с миром безграничное к нему презрение!

***

Нефр-эт – единственное, чем не прочь был обладать ты, не столь отпетый мироотрицатель, как Я, ты, разумевший себя полнящимся  небывалою силою, который, если чего-то – хотя бы и мало- или попросту невозможного – желал, то всегда и добивался того, либо же переставал того желать еще до обладания: ты – Бог, как и Я, ибо мог неизмеримо больше, чем желал; она же, Нефр-эт – дева-Тьма, двоящаяся и двоякая, мнимо-иная, которая только для того и надобна, как и девы прочие, дабы не улететь в небеса окончательно – в льдяные эфиры, надзвездные дали, где воздуха губительно мало, где не только и не столько близко Солнце, но и любой претворяется, с позволения сказать, – в Солнце, – поднимаясь всё выше и выше, выбиваясь из сил и добиваясь бытийствования, о коем тебе Я сказывал; она – возврат в стойло и падение в бездну: в преисподнюю, в черно-красное, в магму, в тесто, из которого слеплено всё живое, в плоть, в землю и в материю, что от века в век от Матери. – Нефр-эт только и годна, чтобы жить, про-живать, но не быть: бытуя изредка в миге, а не бытийствуя в Вечности вечно вековечно. Результат – лад и счастие, но ценою счастью сему – потеря духовной крепости, не всегда и не во всём упорядоченной и клокочущей премирной мощи духа: потеря Солнца.
 
Так всегда, и исключений нет, и она менее всего исключение. Истинно, истинно говорю тебе: она, выдающая себя за свет, но милостью тьмы, на деле и сама – тьма, и свет ее отраженный, лунный; она украла, как тать ночной, солнечный свет твой и былую твою крепость. Выпила тебя, как паук – муху. – Шел к Деве, а попал в объятья паука, или: шел к Деве, а попал в кривые Ее отраженья.
 
Юным – страстью – убивается мнимо-юное в себе: ты стал старше, ты стал старым, будучи еще молодым годами; плотью и душою правит дольнее горним, случись горнему пребывать в дольнем, гасит дольнее пневму-искру: земным затерялось небесное, небесное отбросилось в сторону вовсе не на время и вовсе не милостью твоего Я; иными словами: перестал ты быть Солнцем, тьмою скрываясь с небосвода: в тьму, – но при том снова и снова выказывая себя Солнцем: лишь для прочих, прочих, у коих из века в век всё наоборот. Ты – Солнце лишь для них – не для Меня. Солнца – нет более. Солнце твое – в силах лишь питать землю, которая тобою получает плодородие свое и женственно ждет и жаждет тебя.
 
Любовь, коей служил ты до Меня, – лишь рукоблудие нищих, пелена у глаз, ошейник, путы, вериги, одурманивающая нищета, счастье коров и овец. Высока лишь Ненависть: ко всему дольнему.
 
Иная – лишь иная Дева: Дева с Чужбины. Поистине: земные мужи – одно с девами и ближе друг к другу, чем к Ней. Имя Ее – вино, стекающее с лазури небес, нездешней Моей Родины, стрела, но стрела благая, светозарность Ее – лучезарна до боли.
 
Именно Она изрекла о прочих девах, и вот неложные словеса Ее, тяжелоударяющие по всякому оку:
«Помни: дева есть земля и земное; муж — небо и небесное. Дева — врата плоти для плоти. Быть может, у дев и мужей один отец — Тлен, но матери разные: у мужей — дух и горнее, а у дев — мудрость здешняя, дольняя. Материя – к матери, дух – к отцу: материя — к материи, дух — к духу. Девы — от мира сего: в том узри гармонию дольнего: дева низка, муж высок, и оба стремятся друг к другу, алча слиться воедино, ибо суть половины целого, разделенные создателем себе на потеху. Сие есть примирение с миром: милостью мира. Дева также есть падение: обратно — в лоно. Но, однакож, гляди за тем, чтобы небо в тебе не разорвало плоть твою. Низкого отвращайся, к вышнему возводи и очи, и сердце, и душу. Девы, созданные на погибель, в наказание за обретенный людьми Огнь, суть сторожевые псины, сторожащие устройство мира сего и — единовременно — крысы, первыми спасающиеся бегством торопливым с тонущей ладьи (случись ей тонуть в пучине). Но бытие девы не есть бесчинство: оно есть чин, но чин создавшего. Кроме того: девы претворяют мужа из созерцателя в добытчика: из существа, устремленного в небо, устремленного горе, в существо, устремленное к земле, долу. Когда муж причащен живой плоти дев — дух деет исход из плоти его, и потому плоть его счастлива и здорова: в здоровой плоти нет места обилию духа. Девою дух желает поклониться плоти, а горнее — дольнему; сие есть бесчинство и самопогубление: видишь ли, дух часто желает погибнуть, дабы изойти из дольнего мира, прочь от земли — к звездам. Дева — последний плевок всеобщей Матери — материи — в сторону духа. Дева — хотя и колонна мира, ибо она — колонна престола, на коем сидит — седалищем своим — создавший, всегда нуждается в том, на что опереться, но это «что» еще должно быть ценимо в мире и миром. Потому забудь о девах, вечнонедостойных духовидца и духоведца, коим ты и являешься. Оне суть тьмы слепые служители. Земля от века и до века слепа к небу, а дольнее — к горнему. Слепота ее — незримый поводок создавшего. Материя как матерь земли есть матка, матерь всего низкого, от сосцев коей питается всё живое, нижние воды, замутненные, бурливые, гнилые, грязные, черные, с теченьем суетливым, и она, помесь печали и страха, от века не имевшая и не могущая иметь в себе Огня, не только глуха к высокому, к духу, но и, слепотствуя от века и до века, враждебна к нему от начала мира и до конца его».
 
Так сказывала Она.

А так сказываю Я:
Солнце должно быть Одно, в пекле самотворения сожигая себя и возрождаясь во имя свое: для самотворения; ибо Солнце потому Солнце, что нет ему равного; Луна же – лишь свет отраженный, женски-обманный, женственно-слабый; она не созидает Солнце, но Солнце ненароком созидает её и поддерживает её: излишками света, рожденного тамошним огнем: духом; Солнце не ищет тьмы как пищи и веселия: то – ослепление и преломление Зари, о коей учил тебя Я, но ты не родил зарю, ты не высек искры, – ты – бывшее Солнце! Ты родил лишь преломление Зари – ошибку, но мир и без тебя был, есть и будет плодом ошибки и самою ошибкою! Солнце царит единствуя, ибо ничего не ищет и не ведает никакого многорукого Мы: оно желает ничего не желать, ищет ничего не искать. Оно избирает Нет и Ничто. Я учил о Единственном, о Единице, но ты выбрал не то двоицу, не то троицу. Тебя поломало одно Да, и Да это было ядом Нефр-эт. И разломился дух твой на множество осколков. Я учил о священном самоубийстве, которое отверзает врата к Незакатному, в Белую Обитель, но ты не был готов к приближению Вечности –  ты умер, как умирают смертные, о ослепшее Солнце! Ты – умер смертью, а не Смерть умерла тобою.

Дух, возведенный вполне высоко, отрывается от земли и не оставляет побегов, – сказанное есть закон, как и последующее: дух слабый желает оставить побеги, но не может; едва ли более сильный желает их оставить и добивается того; сильный дух желает не желать, но что-то еще подспудно желает, сам не зная что, – словом, оторвавшись от земли и свободно паря, он оглядывается наземь: на Матерь: это то, где ты застрял; таковой дух растворяется в лунном, как соль в воде, и незримые слезы духа – питие всего лунного, образующее извечную его влагу; дух сильнейший не желает оставить побегов и, если что вообще желает, то желает не оставить их, оставив всё здешнее.
 
Но ты взлетел не слишком высоко, и потому ты оставишь побег, хотя бы того в высших чаяниях и не желал. Виною тому то Да, которому служил ты: ты служил ему слишком долго, оно проросло в тебя, Мое же касание сердца твоего было более воздушно-бело-голубым, молнийно-мощным, но и безбрежно-коротким, но не кротким, как и подобает всему горнему.
 
Нет есть мерило высоты, ибо правда кристальная вовсе не приживается в дольних сферах или же приживается столь искаженной, что правда становится ложью; ты родил полу-Да, что еще хуже Да.

Тесей пошел дальше тебя: он оставил Да: бросил прекрасноволосую Ариадну. А та подпала под Аримана-Диониса, когда тот вывел её из одной преисподней в преисподнюю иную, ибо то природа ее. С нее довольно и помощи в разрушении померкшей уже мощи Крита: быколюбивой темницы создавшего. – Да, Тесей бросил Ариадну, а ты лишь брошен в ничтожные горести: смертью Нефр-эт. И Ариадна – лишь такое же ничтожество, что и Нефр-эт!

Тесей пошел дальше тебя: он убил двух бесноватых быков, а после убил и Минотавра, пасынка Миноса: дважды низверг во прах – прах; ты же лишь перестал их славить и отрекся от них. Знай: он более ревностно служил Аполлону-Люциферу.
Тесей пошел дальше тебя: он ведал, что есть Ненависть и почему она выше любви.
Ты же – лишь променял Нефр-эт на Кэйе, одно Да на Да иное; в высочайшем, в редчайшие миги ты алчешь Нет, но Нет нейдет, как Солнце ночью. Нет Солнца – есть Луна: Нефр-эт, Кэйе и подобное. А что еще надобно слабому солнцу, как не Луна, дабы ощущать себя Солнцем! – Преломление одной Зари.

***

Птицы, вьющиеся сейчас стаями в воздушных пространствах, заслоняют Солнце, оно становится прерывистым, мерцающим; оне вносят собою жизнетворящий беспорядок, безладье, движение, без которого бы всё замерло в мертвенности, и, казалось бы, неустройстве; кажется, словно самая их сущность – движение; но на деле если не бытие, то сущность каждой твари – неподвижность, заданность, мерность – и в высшей мере. Мерность себя кажет не только во всяком благоустроении, порядке, но и в движении, и в безладьи есть своя мерность. Мерность как порядок создавшего, его закон и лад.  – Ты знаешь о том. Но не знаешь о следующем:

Я не сказывал: Я, как и М., был не только посещен пречистою Девою, но и существами иными. – Прими мой пламенный глагол. – Необычайная тишина нависала надо Мною. Тишина горняя, отгнавшая мир и мирское. Нежданное близилось. Повеяло – лазурью. Нетление – было в воздухе. Дева обдала Вечностью, струящейся с белейших Ее одежд. Растворенный в молении – к Лучезарной – внимал. Ослепила молнийною светозарностью – и Я прозрел. Рекла – лазурью, невместимою, необъятною, безмирною: «Тобою Я пришла в мир. Пей, пей и вкушай лазурь Мою, да преисполнишься Ты духа Моего. Не иди ко Мне – Ты придешь ко Мне: своими деяньями! Роди Зарю – и сгори! И пусть – Зарею – сгорит мир, очистившись от тли, ржи, гниения, падения: от ошибки. Нет – начало Зари».
   
Ушла – и всё возвратилось во мрак, ибо само по себе есть оно мрак. Дева  не вняла  мольбам, не обняла на прощание, растворилась! Встала ночь, Заря угасла; и – взошла: во Мне. Зарю Я зрел: Её; и претворился в Зарю: в Я: встав на горло тени Своей – Себи. Заря с оных пор горит всечасно.

Зареносный, Я так и не успел тебе сказать о видении Аримана. Вот каким было оно:
То было после. Тьма сгустилась, мрея, и явила себя ошуюю меня в тринадцатый день месяца и обратилась ко мне такими словами:

<…>

– Ты ведь столь себя любишь?
– Себя? Лишь ярколучистое Мое Я люблю Я в сердце своем; люблю и лелею. Ежель любил бы Я Себь – был бы Я, как все, без Я; и то было б достойно лишь презренья одного, – сказал Я храбро, но сердце Мое билось порывисто.

–  Сердце Наше кровоточит, когда глядим Мы на тебя.

–  У тебя нет сердца.

…Мгла пропала во мгле: Ариман – как молния – пропал, растворившись в черноте. Лишь смрад единый в воздухе витал; долго, долго еще отравлял он аэры.
Выступив к пропавшей тьме так сказал Я:  «Се суть твоя витает: земная благодать сошла с небес; гляди-ка – ложь видна – струится, как змея, река! Я еще докажу, слышите – вы все! И всего боле ты, создавший, – еще докажу! И желание Мое всегда есть то, что с неотвратимостью наступит, грядущее зиждется на Моем прошлом и Моем настоящем: Мое бытие есть воля, потому Мое «хочу» и «не хочу» есть грядущее, то, что будет, то, чему – Мною – суждено быть. Я – завоеватель Вечности и неба».
   
Видел ли ты Аримана после того, как был Я прогнан из Солнцем обильных твоих земель?

Ариман – царь Мы, а Люцифер – царь Я; последний есть царь первых: Нас; а первый – царь последних – их, всех их. Ариман живет их и ими, а Люцифер мыслит нами – последнего не понял М. Ариман – царь ночи, когда Себь главенствует, а Я спит; Люцифер – царь дня, когда Себь если не спит, то в тени: от Я. Но в том и отличие Аримана от Люцифера, что Ариман проживает ему подвластных так, что они и не знают его; чем больше они не знают его, тем больше они в сетях его, ибо воля их – не их воля, но его; потому и судьбы их – не их судьбы, но его; потому и  нет их, ибо есть лишь он. Слепцы мнят, что они прозрели – еще с рождения, но они лишь ослепли: рождением.
 
М. и тот имел в себе слепоту! М. – меч, но за ним-то кто? Кто меч держит? Чья десница и чья длань? Знаешь ответ? – Светоносец. Он – ответ на все вопросы.
О знания сила!

Люцифер и есть тот свет, что ты искал – искал в Солнце, но – Мною – нашел в себе: себя. Ибо чего Я не сказал, так это того, что прелюбимый тобою Йот и есть Люцифер.

***

После Аримана был Я посещен и создавшим. Белейшим светом явив себя, также искушал он Меня. Ослепив меня, белейший свет возгласил, пронзивши меня, как Солнце вечернее пронзает горный хрусталь:

– Если доверишься Мне, откроешь двери сердца своего для Меня, то тотчас же и во веки веков всякое око живое всечасно будет возносить к тебе мольбы, чтобы ты обратил на них взор свой, обогатил их: собою; не будет большей радости для всего живого, как быть при тебе; тысячи песнопений и молитв изольются из уст их – даже птицы пернатые и гады морские возопиют к тебе; всё бытие их будет хвалою тебе, они будут жить – тебя ради. Для них будешь ты Солнцем единым, а Солнце, что на небосводе, для них померкнет. Ты будешь живить их – собою, светом бытия своего. Они будут тянуться к тебе – в много большей мере, чем растения – к Солнцу. Почитать тебя и тебе поклоняться будут они – каждый на свой лад. Даже камни, и горы, и моря будут славить тебя. Всё, что зришь ты и чего не зришь, – всё будет жить только тебя ради: под пятою твоею будет всякое око живое и неживое. Существование их – это твое существование. Ты еси – и они суть.

– Стало быть, будет так, что Я буду жить их, а они будут жить Меня?

– Да! – возгласил свет падший.

– Нет! – возгласил Я.

Свет исчез: во тьму.

Я сказал Нет. Именно после сего Я в еще большей мере стал тем, кто Я есмь.

***

Я глаголал о прошлом – и тогда, и ныне. Но мало сказывал Я о грядущем. О том, что было после тебя и после Меня.

Что пред глазами Моими? Пурпуровый проогнившись глагол то явит: из отдалений времен упадая в вечно-серую мглу.

Будут полные мощи мужи, но мощь их плотская, лишь плотская, не тех они сил, что ране, и страх глубоко засел в сердцах их, не помышляют они о восстании противу Судьбы, противу богов, противу закона. Покорны Судьбе они и богам лишь внемлют.  Возносятся моленья богам – из мглы во мглу – словно трупный запах стелется; возносятся – и тотчас же ниспадают – землею – в землю.

Вот слышится уж шаг, потрясающий землю, – в солнечную мглу северян ступает пята тех мужей; и вот – уж нет ее.

Проходят года. Встает Арго в водах мерных и медленных, в зыби мертвой, режет их на неравные части; снежный парус – второе Солнце – заслоняет твердь небесную, белея в марево мерцаний; встает – и упадает, низвергается в низину пучины морской, в бирюзовый шелест волн – словно Судьба, зыблющая бытие всего живого; Солнцем – всё в золоте, и всё в огне; чуется солено-свежее дыханье Понта, ветр колышет черные кудри – в огневеющую даль…вот уж и доносится плеск волны, и зрим дельфинный лет, и нега в день себя струит, и Понт храбрецов несет – Солнца сынов – к неведомому: по манию Аполлона. Стрелою летят они к руну золотому, но более достойные летели – не стрелою – Солнцем – в Солнце; самые достойные Солнца искали в себе, нашли и Солнцем стали сами. Которое даже взирая на здешнее, взирает на то, что далее здешнего, по ту сторону здешнего; и само есть нездешнее; тамошнее лучит себя Солнцем; и не явит себя тамошнее здешним. Блеснет тамошнее из очей Солнца, тысячерукого, молнящего, – что ж еще земле остается, как не ослепляться? – Слепцы ищут золотое руно: из тьмы, – ибо не обрели его в себе и для себя.

Что пред глазами Моими? Пурпуровый проогнившись глагол то явит: из отдалений времен упадая в вечно-серую мглу.

Орды с севера ломают дома ахейские, вот пожарища от окоема до окоема: и в ночь, и в день. Такие же грубые, как сами ахейцы, – в сравнении с критянами. Но ахейцы не только грубые, но и глупые, а потому и слабые: еще задолго до северных орд пришли в упадок дворцы, разбросанные по земле ахейской, хирело мужское: в тисках чудища-государства; и гибли беспроко герои. Опустошение, чреватое небывалым упадком, витало по обезлюдевшей ахейской земле, города и веси пришли в невиданное запустенье, зарастали дороги, по котором брели некогда многочисленные путники: прежде, чем пришли северяне. Прежде, чем пришли северяне, пустошью стала Танайя, или, как называют хетты, Аххия, Аххайва [40]. Великая засуха царствовали и голод после, а прежде земля колебалась Роком всемощно. – Хаос плодился, ширился, глубился: бесчинствовал.
 
Снова тьма и рассеянье Света единого. Разбойные нападенья в страну хеттов, Хатти, которой ты по милости своей дал быть сильной себе во вред,  в державу асийскую, которой вскоре не стало. Разве то Свет? Нет, то тень от Света. Но и тень от Света – много лучше тьмы, которую перстные почитают за свет.
 
Простирают длани свои на земли до самого края земного, не ведая жалости и сомнений, непреклонные и неумолимые, как Рок, и вот уж лежат в руинах дворцы ахейские, пеплом стали они в миг единый, целые века после – всё во тьме, и нет Света. И в том благо, как и в следующем. Нет более Кади, Каркемиша, Арцавы, Аласии: словно никогда их и не было. Нет и хеттской державы: погублена гневными ордами с севера, несущими разрушение и гибель всему упорядоченному, всякой дольней общественности, охлаждающими собою знойный порядок юга, застывший, как окаменевший луч Солнца, громоподобно возвышающийся до небес в мреющем воздухе [41]. Пострадали и земли к югу, пострадал и Та-меху [42]. Напишут в Та-Кемет об ордах с севера вскоре: «Они шли, и пламя занималось впереди них по направлению к Земле Возлюбленной ... Наложили они длань свою на страны до круга земли. Сердца их были тверды и уверены: "Наши замыслы сбудутся!". Великий страх воцарился». Но государству твоему – милостью Рамсеса – суждено было в двух великих битвах остановить северные орды и сломить их. – Таково возвращение сынов Геракла на земли родные. – Рассеянье Света, слепота, тьма…Пасынки М.

Еще пройдет время длиною в десятки поколений, и Обе Земли, бывшие с времен незапамятных едиными, разделятся на две земли. Окончит существованье Та-Кемет, ибо Мы положили начало концу его. В ночь падет он – из золоторукого ныне блистающего дня.

Будет время – в конце времен, когда времени больше не будет, – ты ведаешь, и будет низложен слепец Криторожденный. Сквозь мглу времен, из глубины зрю падение Времени: века, его сыны и дщери, уже кряхтят, сутулятся, иные слегли. И паденье звероликой Судьбы. Но тьмы веков – из глубины – еще канут: в забвенья реку – из реки забвенья. В ночь падут оне – из светов дня.

Пурпуровый отдаленья проницает глагол. Но прах еще долго будет кряхтеть и всуе бормотать.
 
***

Вот, как будет содрогаться мир – тобою.

А вот, как будет явлено преломление Зари: первое явленье его – герои слепые, о коих Мы беседовали; второе – только что сказанное Мною; третье же – исход израильтян, отродья Иакова, народа, родственного гиксосам.

То было началом того порядка, который восторжествует в истории, поработив народы на многие тысячелетия, соделав их забитыми, озлобленными, вечно-слабыми.  Лживое учение, вещающее о горнем, окажется ловушкою дольней, насаждением бренных, мнимых святынь, выдающих себя за святыни вечные, средством удержания в узде народов. Чума вселенская – ей имя; и унижение – ремесло ее. Таково – рожденье великой Лжи, угнетающей и порабощающей человека. Рождение великой Истины, всегда находящейся в тени, было прежде, и о ней ты знаешь достаточно.
 
Ныне Я буду говорить о том, чего не было и не будет, но что останется в веках как бывшее. Ибо лишь искажение бывшего запомнят века. О преломлении Зари буду Я говорить. – Событие то назовут исходом израильтян из Та-Кемет. Они еще до Нас вторглись в Та-Кемет, и воссели там, и укрепились. Иаков, сын Исаака, сына Авраамова, с которого и началось бытие их, пришел некогда в Та-Кемет. И жили в нём сотни лет сыны его и дщери. И поныне живут. Но Я скажу слово о конце пребывания их в земле твоей.
 
Исход израильтян – который на деле есть лишь изгнание их – был при преемниках твоих, которые тебя прокляли, которые все силы свои приложили, чтобы забыть тебя. Но до конца забыть им дело твое не удастся, а жаль. Меня же позабудут и уже позабыли: ибо того хотел Я.  Ей, воззри: два зла борются меж собою: преемники твои и дети Израилевы, возомнившие себя выше жителей Та-Кемет, но то гордость недолжная, ибо песок бесплодный – основание ее. Но будет плод у них, но плод их горек. – Ушедшие победят в грядущих веках, а вовсе не вечность Та-Кемет, которому недолго осталось первенствовать: ибо Мы так хотели; но до скончания времен будут ушедшие разуметь произошедшее произволеньем их бога; и Наша воля также и в том, что бог израильтян покарает египтян, ибо в них возобладает тьма прежняя, Нам чуждая: одно зло покарает иное, зло новое низвергнет зло старое. 
Ушедшие эти вовсе не бегством спасались, но были водимы неким Моисеем, по-египетски Месу, что значит «ребенок»; то было произволение не его, но его бога. И не были они больны и не держали их в рабстве черном, но были они изгнаны. Сотни лет были они в земле твоей, и узнавали мудрость Нашу, и впитывали её в себя, чтобы после в виде искаженном представить своей; и вот уж изошли они, и обретают мнимую самость, и укрепятся в род и род. Но прежде исхода на горе именем Синай Моисей узрел-де свет, белейший паче снега. Но то не свет Девы и не свет Светоносца. Но свет создавшего. Близ горы Синай, в горящем, но не сгорающем терновом кусте создавший явит себя Моисею. И сердце Моисея в создавшем опознает Бога Единого.

Но Бога Единого нельзя узреть: Он не являет Себя ни светом, ни тьмою, ибо по ту стороны обоих: равно, в равной степени. Создавший явит себя – и еще не раз. Народ сей будет до скончания мира рабом его. Лучшим из рабов его. Лучшим после критян-землепоклонников – тех критян, которых уж нет и которые были до М., ибо М. низверг старый Крит:  Крит – родина создавшего, место рожденья его. Отродье Иакова, если угодно, – избранные рабы его. Если малые сии – всегда рабы Аримана, то эти – напрямую создавшего.

Видишь и ведаешь ты: Истина всегда у немногих, а многие, пусть и противуполагаемые всем прочим, всегда неправы в сердце своем, всегда ложь на устах их: даже когда говорят правду. Ибо что малое Мы, что Мы большое – всегда ложь; ибо правда – лишь в Я. И ты ведаешь, кто есть царь Я.

До того уже доходит – спустя слепые тысячелетья, – что иные думают, что Моисей и ты были одним, словно Моисей – одно из имен твоих; и что он-де продолжил дело твое. Но нет большей лжи на земле, чем сказанное.  Ибо он величайший исказитель твой, что впитал в себя учение не твое, но помесь своей дури, египетского прежнего с частицей света твоего. Поистине, свою ложь, совокупленную с египетскою тьмой и с многократно преломленным эхом твоей светозарности, невыносимой всякому оку живому, светозарности, непонятой и изолганной, выдал он за свой свет, ему одному явленный. – Преломление одной Зари.

Оно, преломление Зари, и в том, что, хотя кряхтящие, ссутулившиеся эти века Меня и не запомнят, как Я того и желал, но не запомнят не на тот лад. Да, Меня не запомнят, ибо запомнят не Меня, но Осарсифа, войною прошедшего чрез Та-Кемет. Меня будут помнить как Осарсифа, но, Я, Странник, так же далек от Осарсифа, как Солнце от Луны, как плод от кожуры своей, как Светило от болотного огонька. – Поистине, Мы – победители Лабиринта, но окажемся самим Лабиринтом: для веков последующих. Века Нас позабудут: будут помнить – не Нас.

Народы моря, о которых ты уже знаешь, после смерти твоей осаждали Та-Кемет: то Мое произволенье. Но оно и в том, что они в том не преуспели; но оно и в том, что отродье Иаково торжествует на земле – из рода в род. Израильтяне обрели единое царство, правил Саул, что объединил разрозненные колена Израилевы, после Давид, который еще более усилил отродье Иакова и сумел сокрушить народы моря; он знал о гимнах Йоту – что сочинил ты до Меня – и приспособил их для нужд своих;  множится мощь израильтянская, и вот уж правит по-земному мудрый царь Соломон, вот уж и воздвигнут единый храм его богу: сердце веры их. Но царство его не будет прочным, расколется – смертью Соломона – на две половинки; вскоре и оне поглощены. Далее создавший являл себя через пророков, что сыграли большую роль в веках последующих.
 
Но были достойные в народе их. Был один богоборец и в среде их. Восставший – было. – Нимврод-царь, если и не начало, то продолжение разъединения, гордости, бунта и богоборчества. Первый, кто изрек громогласно: не мир, но война. Всё бытие его – не просто отрицание создавшего, но деятельное от него отречение и неумолкающая борьба с ним. Немеркнущая роскошь гордыни, гордыни настолько богатой, что была она способна соперничать с создавшим и бросить ему вызов, дабы занять его место. Ему есть подобные у мужей ахейских, о коих ты ведаешь; но они суть меньшее, ибо он если и не убил, то ранил создавшего – меча стрелы ввысь – как и М.
 
Будут века помнить его, а не М., ибо Нимврод – нечто меньшее М., а помнят лишь малое, величайшее – в величайшем сокрытии. – Но и его, Нимврода, дух не победит в веках, достаточно велик он для того. Авраамово семя победит. А оно послушно их богу: как овцы пастуху своему.
 
Пурпуровый отдаленья проницает глагол. Но прах еще долго будет кряхтеть и всуе бормотать.

***

История М. есть история Солнца за-падшего, с востока небес на запад Солнца падшего.

М. был, должен был быть тем зеркалом, в которое создавший наконец взглянет – хотя он и слепец – в самого себя и…нет, не прозреет…ибо М. того не желал…он погибнет. Но он не погиб!

Но и М. не сгиб, менее всего сгиб Он: вот что глаголет радость Моя.
 
Он не растворился – в прошлом, настоящем иль будущем, но жительствует в грядущем, а не остался в прошлом, лишь прошлом.
 
И еще и еще, в глумливую улыбку дебелой краснощекой бабищи именем Жизнь просмеется острая Его медь!

О, не раз явит Он Себя!

Пронзит кряхтенье ссутулившихся бормочущих веков!

В конец дней просияла Его стрела!

<...> Пронзит и <...> окончит Он мир.

И ведаешь ли ты, отчего Я не сказывал тебе о сем?

Ибо М. – это Я.

***

Я умираю, и близок час, но вот что молвлю: рождаться – Я не избирал. Однако изойти из сфер дольних – сейчас или позднее – избираю Я, лишь Я. Смерть есть воскресение в Вечность. Переступи порог: сам – а не тогда, когда принудит Судьба, ведь нет ничего постыднее зависеть от Судьбы.

Я желал быть распятым: со-временностью – на кресте Вечности; плотью – на алтаре духа.

Я желал быть последним; и потому Я – вечно-первый.

И Я победил.

***

Ждал и жду неложного слова твоего снова – как живительного глотка: в пустыне, бесконечной, бескрайней, мерно-иссушающей и иссушающе-мерной: единственной пустыне, которой ко всему прочему угодно еще быть: болотом размером с море. Она – море нечистот.

Еще и еще явишь ты себя: в снах! В темную прохладу ночи вонзится еще твой свет!
Засветил Свет во тьме, и тьма не обнимет Света.
Память о тебе – словно прорезающий ночные тьмы свет далеких звезд, но сам ты – Солнце!
………………………………………………………………………………………
Так говорил на исходе своих дней Странник, кажущийся тьмою только кажемым, кажущийся тьмою, но явленною светом; ибо он есть свет, явленный тьмою, Солнце полуночное.








;