Свои

        Прошла целая неделя после того откровенного разговора с Кейси. Салли с головой утонула в привычной рутине, лишь изредка вспоминая те парадоксальные пару часов, которые они провели в уютной кофейне, скрытой от прохожих густой зеленью.
Сегодняшний понедельник ничем не отличался от сотен других, и Салли начинала свою ночную смену как обычно. Правда, после воскресенья, которое пришлось провести за городом со своей огромной и шумной родней, сконцентрироваться на работе было той еще задачкой. Минувшим вечером они шумно отмечали новоселье младшей сестры, Лилит. Та вместе с мужем и тремя детьми перебралась в деревню Варминг  километров сорок от их городка. Вчера Салли весь день глушила пиво, уплетала мясо и торчала в саду загородного дома. Закономерный итог: сегодня вечером голова поднывала, а в теле расползлась ленивая истома.

Она кое-как заставила себя приехать в морг и по привычке взялась за инструменты. Но в голове крутились тысячи мыслей, и главным якорем там сидел их последний разговор с Кейси. Салли уже сто раз пожалела, что вообще согласилась тогда пойти с ним, пускай этот ушлый напарник и заманил её под банальным предлогом «просто попить кофе».

- Мне снится один и тот же сон, Салли. И в нем я гуляю с ней по парку, - начал тогда Кейси. В его голосе не было соплей, скорее глухое, злое бессилие.
- С кем? - прямо спросила Салли.
- С матерью.
Салли внутренне опешила. За все семь лет совместной работы Кейси ни разу, ни единым словом не обмолвился о своей семье. Для Салли он всегда был ходячей картинкой из глянцевого журнала, идеальным парнем, которого вечно ставят в пример другим. Красный диплом медакадемии, свободный французский и испанский, идеальная фигура и вечный оптимизм. Салли была уверена, что он вырос в образцово-показательной семье, где родители сдувают с него пылинки и гордятся каждым шагом. А тут такое.
- В смысле? - Салли пристально посмотрела ему в глаза. - Разве твоя мать не жива?
Кейси не отвел взгляд. Он лишь на секунду сжал челюсти, отбрасывая минутную слабость, и отчеканил:
- Жива. Но я её сто лет не видел и общаться не собираюсь.
Он решительно, одним махом заглушил остатки остывающего эспрессо и в упор уставился на Салли.
- Салли, ты взрослая девочка. Давай без лишних политесов: ты готова выслушать настоящую правду? - Кейси смотрел на неё в упор, и его голос звучал пугающе ровно.
Салли внутренне подобралась, но природное любопытство взяло верх. Она просто молча кивнула. И тут Кейси сделал ход, от которого у неё едва глаза на лоб не полезли: он спокойно, по-мужски накрыл её правую ладонь своей и прижал к столу. Салли вопросительно выгнула бровь, готовая выдернуть руку, но Кейси зафиксировал её внимание и продолжил, чеканя слова:
- Знаешь, почему я до сих пор здесь? Девятнадцатого декабря, семь лет назад, я впервые вошел в наш подвал. На улице была метель, восемь утра. Ты стояла у холодильников и что-то строчила. На тебе был синий комбинезон, белый свитер под халатом и рукав в свежей крови. Ты обернулась и с ходу попыталась меня помножить на ноль. Сказала, что я зеленый студент, опыта нет, и мы не сработаемся. Я тогда улыбнулся как дебил, а ты посмотрела на меня как на идиота.
Кейси чуть сильнее сжал её пальцы, не позволяя отстраниться:
- Ты тогда решила, что я очередной маменькин сынок с красным дипломом, который будет брезгливо морщить нос у стола. Но правда в том, Салли, что я уже тогда видел тебя насквозь. Я смотрел на твою сутулую спину, на этот вечно потный лоб, на халат, который ты ленилась нормально постирать, и знаешь, о чем думал? Что ты чертовски настоящая. В тебе не было этой фальшивой глянцевой херни, от которой меня тошнило всю жизнь. Ты не пыталась строить из себя милую девочку и кокетничать. Ты просто делала свою работу, и тебе было абсолютно насрать на чужое мнение. Я сразу понял: ты мой человек. Единственная в этой глуши, с кем можно не носить маски. И я рассказываю тебе это сейчас не ради соплей. Мне не нужно сочувствие. Мне нужен надежный напарник, Салли. Человек с холодным умом, который не зарисуется, когда начнется настоящее дерьмо. А оно начнется. Потому что моя мать... это единственная причина, по которой я вообще пошел в анатомию.
- О-о-о, да! Я отлично помню тот день. Вообще не понимаю, как ты тогда не сбежал после моих слов, - Салли покачала головой, и её мысли невольно унеслись в тот заснеженный декабрь. Она попыталась выдернуть ладонь, но Кейси прижал её еще крепче. Салли вздохнула, оставив попытки, и посмотрела на него уже совсем по-другому - прямо и открыто.
- Знаешь, а ведь я тогда наговорила тебе кучу гадостей просто от неожиданности, - вдруг произнесла она вслух, и её голос стал тише. - Ты приперся в наш холодный подвал такой весь идеальный, правильный, пахнущий дорогим парфюмом, а не формалином. Настоящий столичный мальчик с картинки. Я тогда смотрела на тебя и думала: «Господи, ну и зачем мне этот глянцевый павлин? Он же сломается на первом же разлагающемся трупе, раскиснет и убежит жаловаться мамочке». Ты меня жутко раздражал своей безупречностью, Кейси. Но в то же время... в то же время в тебе уже тогда был какой-то стальной стержень. Ты выслушал мой наезд, улыбнулся этой своей наглой улыбкой и даже бровью не повел. Это меня и зацепило, хоть я ни за что бы в этом не призналась.
- Ну вот с того самого дня я и понял, что ты своя, - Кейси подался чуть вперед, ловя каждое её слово. - Мы с тобой одной крови, Салли. Ты своя, и мне от этого банально теплее. Я чертовски давно хотел тебе это сказать. Но ты же у нас вечно в танке. Никогда не шла на откровенные разговоры, варилась в своих раздумьях. Я кожей чувствовал это твоё отчуждение. А когда твоего отца не стало, ты вообще решила полностью свалить в ночные смены. Я долго не мог с этим смириться, потому что перестал тебя видеть. Мне не хватало наших разговоров. Ты хоть знаешь, как мне было хреново без твоих вечных циничных подколов в мой адрес? И вот сегодня я хочу, чтобы ты меня наконец выслушала. Ты мне ближе всех, Салли. Ты умная, рассудительная, ты чертовски привлекательная женщина и безупречно знаешь свое дело. Ты - мой единственный настоящий друг на всей этой гребаной земле.
- Ну всё, хорош! Тормози, Кейси, - громко оборвала его Салли. Она резко рванула руку на себя и на этот раз всё-таки выдернула вспотевшую ладонь из его захвата. - Ты что, решил меня до смерти зализать своей лестью? Откуда вдруг эта сентиментальная херня?
- Нет, Салли, это не сентименты. И уж точно не лесть, как ты сейчас себе придумала, - отрезал Кейси, даже не думая отводить глаза.
- Ну ладно, Фрейд подвального разлива. Допустим. И как этот сеанс психоанализа связан с тем, что ты начал про мать? Или у тебя в морозилке мозги совсем заиндевели, как куриная голень перед праздниками? - Салли хитро прищурилась, отпивая кофе.
- О да, Салли… Как же мне не хватало этого твоего ядовитого дружелюбия, - Кейси криво усмехнулся, но его взгляд мгновенно посерьезнел. - Не переживай, деменция мне пока не грозит, я отлично помню, с чего начал. Но раз уж наш идеальный, всеми любимый Кейси решил вывалить свои скелеты из шкафа, давай без обид: если тебе скучно слушать про чужие травмы- дверь открыта.
- Ну уж нет, - Салли демонстративно выразительно зыркнула на экран смарт-часов. - Раз уж ты заварил эту кашу, выкладывай. Только давай на ускоренной перемотке, у меня вечером смена, если ты забыл.
- Хорошо. Ценю твою прямоту, - Кейси откинулся на спинку стула, и в его глазах проступила глухая, застарелая боль. - Короче, Салли. Я вырос в Дарстере, в самом нищем и гнилом районе. Отца не было, меня тащила мать. Она вкалывала санитаркой в местном морге. Теперь понимаешь, почему я пошел в анатомию? Я с детства видел изнанку этого дерьма. В её морг свозили всю нечисть: от бомжей с поножовщины до младенцев из унитазов. Мать мыла эти трупы и драила полы, а девать меня было некуда и денег на детсад не было, и она волокла меня с собой. Я часами слонялся среди каталок, разглядывал мертвецов и травил этим зрелищем свой детский разум. Самое хреновое это то что мне не было страшно.
Кейси замолчал на секунду, в упор глядя на Салли с такой искренней, глубокой долей уважения, от которой ей стало не по себе:
- Меня угнетала эта нищета. И знаешь что? Мне, малолетнему ублюдку, было до смерти стыдно, что моя мать всего лишь простая санитарка, от которой вечно воняет тухлятиной. Я ни хрена не идеальный, Салли. В четырнадцать лет я уже плотно сидел на наркоте, прибился к уличной банде, воровал и чудом не попался копам. Но самое мерзкое, что я сделал -я просто предал её. Сбежал из дома и вычеркнул мать из жизни, потому что брезговал её работой. Я был трусливым куском дерьма.
Кейси замолчал, глядя на неё тяжелым, немигающим взглядом. В его глазах читалось такое колоссальное уважение, какого Салли от него никогда не видела.
- Я рассказываю это именно тебе не для того, чтобы ты меня пожалела. Я знаю, что у тебя чугунное сердце и сопли размазывать передо мной ты не станешь и тебе на это глубоко насрать. Но ты единственная на этой гребаной земле, кто не начнет читать мне лекции о морали. Ты видишь дерьмо каждый день и понимаешь его изнанку. Мне просто нужно было, чтобы об этом знал хоть один живой человек.
- И вот когда мне исполнилось шестнадцать, умерла бабушка. Последний человек, которому я был нужен, -Кейси сжал челюсти так, что на скулах заходили желваки. - В тот же месяц мать сократили в морге, и за неуплату её вышвырнули на улицу. А я... я просто забил. Вычеркнул её. Мне было насрать, где она шляется и в какой канаве спит. Кое-как закончил школу, зубами выгрыз место в Академии, ночами вкалывал курьером в аптеке и целенаправленно шел в патологоанатомы. Нигде в другом месте я себя просто не видел.
Он поднял на Салли тяжелый, потемневший взгляд:
- Ты сейчас наверняка думаешь, что я законченный моральный урод, который бросил мать в самый тяжелый момент. Но дело было не только в нищете или в её проспиртованном шлейфе. Моя паскудная мамаша... она ведь залетела по пьяни от какого-то женатого хмыря, который бросил ей пачку денег на аборт и съебался. Но она решила родить и  видимо, надеялась удержать. А когда не вышло, всю свою злобу и несостоявшуюся жизнь начала вымещать на мне. Она бухала как не в себя. Лупцевала меня в детстве смертным боем - просто за то, что я путался под ногами. А в двенадцать лет эта сука в угаре едва не утопила меня в ванной. Держала за затылок под водой, пока я не обмяк, и орала, что я выродок и ублюдок, из-за которого она сгнила в этой нищете. Я не был для неё сыном, Салли. Я был для неё живым напоминанием о её собственной шлюховатой глупости. И я возненавидел её. Искренне, до дрожи в костях.
Кейси замолчал. В горле у него встал глухой, удушливый ком, а в углах глаз блеснули злые, беспомощные слезы - не от жалости к себе, а от той детской, застарелой обиды, которую он безуспешно пытался похоронить все эти годы.
Салли молча смотрела на него. Её хваленое чугунное сердце неожиданно пропустило удар, а внутри все перевернулось от глухой ярости к женщине, которая устроила пацану такой ад. Без лишних слов Салли сама протянула руку, накрыла его пальцы своей широкой, теплой ладонью и крепко потянула к себе, молча давая понять: я здесь, я рядом, и я всё понимаю. Кейси посмотрел на неё с такой бешеной, немой благодарностью, будто она только что вытащила его из той самой злосчастной ванны.
- Думаешь, я конченый ублюдок? - Кейси криво усмехнулся, но взгляд его оставался тяжелым, немигающим. - А я ведь даже не пытался её искать. Ни разу. Мне просто до безумия хочется, чтобы она наконец сдохла, Салли. Если уже не сдохла в какой-нибудь канаве. Я каждое утро проверяю новые поступления в наш подвал только ради одного: увидеть её на мраморном столе, выписать свидетельство и наконец-то выдохнуть. Вся эта моя правильность  это просто щит. На самом деле я гнилой внутри. И в том гребаном парке из сна мы никогда не гуляли. Я даже лица её не помню.
По его скуле покатилась одинокая, тяжелая слеза. Кейси не стал её вытирать  это выглядело бы как оправдание, а оправдываться он не умел. Он молча поднялся, швырнул на стол смятую купюру и вышел из кофейни, резко толкнув стеклянную дверь. Салли осталась сидеть в одиночестве, тупо глядя на остывающий стакан. Ей вдруг стало по-настоящему паршиво. Мир вокруг был полон фальши, но этот парень сейчас вывернул перед ней изнанку своего личного ада.
Для Кейси это не было пьяной исповедью или попыткой развести её на жалость. Он пошел на этот шаг осознанно, с чисто хирургическим расчетом. В его глазах Салли была единственным человеком на всей земле, перед которым не нужно было носить безупречную глянцевую маску. Он ценил её не за мифическую женственность, которой в ней не было и в помине, а за железные яйца и тотальный пофигизм. Для него Салли была идеальным, непробиваемым напарникоми она была его единственным ментальным якорем на этой гребаной земле.
Спустя час телефон на панели приборов коротко вибрировал: «Прости за фонтан красноречия. И спасибо, что не ушла».
И вот теперь, неделю спустя, Салли методично ковырялась в почках пятидесятилетнего мужика, умершего от уремии, а этот разговор всё никак не выходил у неё из головы. Семь лет она держала Кейси за заносчивого столичного павлина, идеального до тошноты. Но теперь её мнение о нем изменилось. За этим глянцевым фасадом скрывался жесткий, битый жизнью мужик со стальным стержнем, который умудрился вылезти из гетто и не скурвиться. Салли уважала силу, а в Кейси этой силы оказалось с избытком.
Она настроила фокус медицинского сканера на корковый слой почки, проверяя графики эритроцитоза. Прибор мерно пискнул. В гулкой тишине секционного зала отчетливо прозвучали его слова: «Мы одной крови, Салли. Ты своя, и мне от этого теплее».
Патологоанатома трудно было растрогать. Чугунное сердце редко давало сбои. Но Салли замерла со скальпелем в руке, посмотрела на остывающее тело на столе, а потом сама того не замечая цинично и искренне ухмыльнулась в пустоту. Да, они определенно стоили друг друга. Два сапога пара. Один возится в гнилом прошлом, а другая ковыряется в гнилом настоящем, и обоим от этого это чертовски комфортно.