Из цикла мордовские посиделки. Ирина

Потьма. Сквозь стену.

Есть особое состояние бытия — пересылка.
 Это не жизнь и не смерть, а пауза, вынужденный выдох между вдохами судьбы.
Зима в Мордовии властвует безраздельно, и Потьма — её законная вотчина.
 Холод, прочный и звонкий, как лед, диктовал условия нам, небольшому этапу из двадцати с лишним душ.
 Мы, мужики, ждали развода по регионам, чтобы досиживать срок поближе к дому, которого у многих уже не было.
 Женщин же, наоборот, гнали вдаль — в женскую колонию, в отдельный, ещё более жёсткий мир.

Камеры хранили лёгкое дыхание стужи. Старые чугунные батареи, покрытые слоями побелки, едва справлялись, тихо шипели и охали, словно оправдываясь за своё бессилие перед законом физики и равнодушием системы.
Главной артерией, связующей миры, была кабура — отверстие в стене размером в пару пальцев.
Через неё не увидишь лица, только услышишь голос.
 А для «груза» существовал «дальняк» — темный, немой путь по канализационным трубам, где «гоняли коня».

Тишину разрезал лязг стальных замков в соседней камере, отрывистые команды конвоира и сдавленный женский голос.
Тяжёлая дверь захлопнулась с финальным аккордом, и наступила та тишина, что гуще любого шума.
Затем — условный стук по стене.
 Наша вселенная говорила на своём языке.

Встав на колени перед кабурой, я позвал:
— Уру-ру! К стенке.
— Я здесь, — откликнулся голос. Точнее, её голос.
— Игорь.
— Ирина. Ира.
— Как ты?
— Нормально, — коротко, как все здесь. — Вас сколько?
— Я одна.
Прозвучало неестественно для пересылки.
 Я спросил:
— По изоляции?
— Да. У меня ВИЧ. Турбо-вич, — голос был ровным, почти бытовым, будто речь шла о простуде.
 Турбо-вич — это туберкулёз плюс ВИЧ. Концентрация боли и отчуждения в одном диагнозе.
— Боже... Сочувствую, Ир.
— Всё нормально, — и тут я услышал её улыбку, лёгкий, чуть слышный смешок. — Второй год. Пока сидела, уже всё: и перебоялась, и наплакалась. Успокоилась. А ты что, тоже «одинокий»?
— Нет, нас пятеро. Кто на движухе с соседями, кто просто спит с этапа.
— У тебя голос... не прокуренный, — заметила она задумчиво. — И молодой.
— Тридцать всего. И не курю.
Она понизила голос, и её шёпот стал тайным пространством посреди казённого мира:
— Если будет возможность... когда у вас все заснут... давай поговорим? Просто так.
— Конечно. Давай я тебе кофе с глюкозой через дубака тусану? Он вроде ручной, — предложил я, следуя неписаному тюремному ритуалу гостеприимства.
— От души, но я забита по полной, — снова смешок, лёгкий и уставший. — Девчонки меня всем загрузили, еле баул тащу... Ха-ха.

(Продолжение следует)