Утро неврвастеника 3. Хочется выть

На часах — 8:37. Время не движется; оно прилипло к циферблату, как оконное стекло к низкому, серо-грязному небу. За окном мелкий, назойливый дождь ткет бесконечную пелену, стирая контуры мира. Вставать? Ни сил, ни желания. Существует лишь тягучее, больное «сейчас», заполняющее комнату кафкианским мраком.

Телесная уязвимость — тяжёлый пресс, раздавивший волю. Но в этом аду есть своё, тёплое, спасение. Габриэла, моя собака, обняла мою больную ногу. Её тёплый, влажный язык методично вылизывает боль, словно пытаясь счистить её, как грязь. А в такт движению её шепот: старая, детская, собачья молитва, заговор против невидимого врага: «У собачки боли, у кошки боли…». Это не просто звуки. Это древний ритуал со-страдания, попытка принять мою немощь на себя.

И тут, разрезая тяжёлую ткань утра, — голос  кошки Джульетты. Она взяла с полки потрёпанный томик Блока, села в кресло, и слова, отлитые в стих век назад, начали падать в комнату, точно капли с крыши:

«Сырое лето. Я лежу
В постели — болен. Что-то подступает
Горячее и жгучее в груди...»

Чтение её негромкое, но каждое слово — удар. Оно находит в этой комнате свой болезненный отклик. «Меж своих — я сам не свой. Меж кровных / Бескровен — и не знаю чувств родства». Это уже не поэзия, а прямое попадание в суть момента. Отчуждение, описанное Блоком, перестаёт быть метафорой. Оно становится воздухом, которым мы дышим, — мной, собакой, женщиной с книгой в руках. Мы — треугольник одиночества, соединённый нитями молчаливого понимания.

И когда стихи умолкают, наступает тишина более звонкая, чем любой звук. В этой тишине рождается единый, беззвучный вой. Он зреет где-то в груди, в месте, где жжёт от строк Блока, и отзывается тонким вибрационным откликом в горле у Габриэлы. Нам обоим хочется выть. Выть от этой сырости мира, от телесной тюрьмы, от щемящей правды, спетой чужим, но таким родным голосом. Не от отчаяния, а от узнавания. От того, что боль и разъединённость — та самая первичная материя, из которой сплетается подчас жизнь.

И мы лежим. Собака, прижавшаяся к ноге, и я. Дождь за окном продолжает свою монотонную работу. А боль под ласковым, настойчивым языком понемногу перестаёт быть лишь моей болью. Она становится частью этого утра, этого стихотворения, этого тихого, общего для всех живых существ — тоски.