История Юхана Крэилла, риттара из Алиски. Часть 3

ХЕИККИ ПРИХОДИТ В АЛИСКУ

Карьялайнен в сером  распашном кафтане  поверх длинной, достающей до колен холщовой косоворотке-пайде, перехваченной в талии кожаным поясом-вюо, и сыромятных сапогах-кеньгах с загнутыми вверх носками широким взмахом руки обвел раскинувшуюся внизу под лесистой грядой с бегущим под ней ручейком долину без каких-либо признаков жилья человеческого.

- Аличчи кюля!*- По-карьяльски произнёс он.

___________________________________________
*старо-карельский вариант alacci – обозначение направления движения вниз. 

После чего, нагнувшись, жестом изобразил, как будто хотел погладить по спине собаку. И пояснил тут же, чтоб спутникам его из присайменья понятнее было:

- Тямя кюля он лааксосса, алхаалла, вааран али… Сикси се он али. Деревня под холмами лежит, внизу, в долине… Вот тебе и Аличчи. – Карьялайнен засмеялся собственному объяснению местной топонимики. - Также и протока, что через все пустоши с юга течёт, а на севере в Тууччуа-ойя* - Заснеженный ручей, впадает, у нас Аличчи-ойя зовётся. От того, что вниз по камням меж холмов стремится. Сама-то деревня во время войны, Питка виха, дотла вся сгорела.

___________________________________________
*Совр. р.Лосевка, финск. Tuusua или Tusna-oja. 

Украшающие пояс-вюо разведчика амулеты из  тщательно отшлифованных осколков редкого для этих мест полевого шпата, того, что в Саво  «valon kivi» - «Камнем света» называют, переливались в лучах весеннего солнца фиолетово-оранжевыми огоньками, подобно тлеющим уголькам, между прочими оберегами из железных бляшек, медвежьих когтей, клыков и кусочков смолы, вытопленной ударом молнии из сосны.

Сбоку на вюо у мужчины также висел мешочек для огнива, а в гладких ножнах у бедра - большой нож-весури.

Вместе с семьей и своими провожатыми - состоящим на шведской службе  карьялайненом Риико Реппойненом и его сыном Пеккой, которые и сами были родом откуда-то из здешних мест, младший Тахвонпойка пришел в эти опустевшие края, покинутые прежними обитателями, по зову теперешних  шведских властей Лаатоккской Карьялы. Немногим более десятка пенинкулм лежало на северо-восток отсюда до Кякисалми-Кексхольма.

Урочища с пепелищами на месте прежних сотен многолюдных и процветающих некогда деревень тут и там встречались теперь, после подписания перемирия, по всей Лаатокке. Лишь некоторые дома карьялайстен, брошенные впопыхах со всей утварью и скарбом их поспешно бежавшими от войны хозяевами, выглядели так, будто исконные обитатели их просто отлучились на время и вот-вот вернутся. Даже глиняные горшки, берестяные туеса и деревянные миски-малльи кое-где так и стояли на потемневших от времени низких столах.

Временами из лесных зарослей на новых поселенцев наскакивали вооруженные ватаги  сиссиен-раппарит, лесных мстителей, подстрекаемых к набегам  князьями и боярами Москован Валтакуннан.

Снова тогда maalaisten приходилось браться за топоры и пики, чтобы защищать свою жизнь и жизни своих близких до подхода высылаемых им на подмогу военных отрядов из Кякисалми.

Нередко в этом объединялись они с соседями своими из тех карьялайстен в долине Вуоксы и окрестностях Сувантоярви, что приход шведов восприняли скорее как избавление от гнёта боярского и произвола царских мздоимцев, чем как вторжение иноземное.

– Алис… Алис-ски...- Хеикки попытался по слогам выговорить название лежащего в долине урочища с незнакомыми ему звуками языка своих древних пращуров.

- Алиски кюля! Деревня Алиска! И то верно, ведь мы же на горе над нею, а она под нами... – Обрадовано воскликнул он, подобрав наиболее подходящий по смыслу вариант произношения. –  Ali ведь «под» или «низ» и по-нашему значит.

И довольный собой, весело расхохотался.

Риикко только рукой махнул и пожал плечами: «Ну, Алиска, так Алиска». Новым-то хозяевам самим виднее, как свой дом называть.

После чего, свистнув, взмахом руки подозвал сына, тащившего на плечах огромный тюк, следуя за санями с поклажей.

Поверх перевязанных веревками вьюков и больших плетёных корзин на санях гордо восседала вирмутйокская красотка Майре Симонтютяр, руками прижимавшая к груди укутуша-капало. Ее заметно выступающий под толстым суконным кафтаном-саркой округлый живот говорил о том, что Хеикки Тахвонпойка зря времени по ночам не терял. Явно следуя поговорке, что у хорошего хозяина земля и жена пустовать не должны.

Парень бережно снял с плеча тюк и, переложив на задок саней, стараясь шагать неспешно и слегка вразвалку солидной походкой взрослого мужчины, направился к стоящим у склона холма отцу и Хеикки.

Окрашенные синей краской, которую карьялайсет испокон веков из стеблей плауна вываривают, узкие  штаны на юноше говорили о том, что он уже вспахал свое первое поле, заслужив  право носить цветную одежду.

- Возьми моего коня, сын, и два вот этих платка, белый и красный. Отправляйся в долину да держись ближе к зарослям. Заметишь вдруг  подозрительное что, сразу быстрее ветра скачи назад и маши, что есть мочи, красной тряпкой! А коли все тихо да спокойно окрест будет, подними в руке белый плат и оставайся на месте!..


НОВАЯ ЯРОСТЬ

- Смилуйтесь, херра пяамиес, ведь мы уже отдали всех лошадей для войска! Не меньше целого кипунта припасов на зиму из зерна, хлеба, овощей, рыбы и мяса на них погрузили, а это ведь, почитай, добрых двадцать лейвискя будет! – Женщина, умоляюще сложив на груди руки, с полными слез  глазами пыталась заглянуть в одутловатое и бледное с похмелья лицо предводителя отряда наёмников. – Вот и муж мой с другими мужчинами сам повел сани с военным обозом. А ведь он тоже солдатом был и за короля покойного нашего Юхана на многих войнах сражался! Настоящий санкари, герой битвы при Вийпури и Роговой крепости! По закону и обычаю мы кнаапы и от уплаты налогов пожизненное освобождение имеем.

Наемник в ответ только громко икнул и, резко вдруг наклонившись, выблевал отвратительное содержимое своего желудка из плохо переваренных кусков мяса с варёной репой прямо на собственные сапоги.

- Не в силах мы такую ораву солдат прокормить ваших! Куда же нам еще новых на постой ставить? Все прибывают и прибывают, будто крысы в половодье. И так все припасы на содержание войска отдали, а сами сосновой мукой, кореньями да мышами  питаемся! Самую захудалую овечку у нас и ту зарезали… Из домов наших нас в лес выгнали. В землянках теперь, будто кроты и лисы в норах, ютимся…

Раскачиваясь взад-вперед от выпитой натощак прямо с утра шведской водки-бреннвина, продолжая икать и досадуя на эту назойливую, как жужжащая муха, глупую финскую бабенку, не удостоив просительницу даже взглядом, кнехт грубо оттолкнул ее от себя и рявкнул:

- Прочь, ведьма! Ты что, дура, про чрезвычайные военные сборы и повинности, господином нашим, Клаусом Флемингом введенные, не слышала? Коли твой муж сам солдатом был, то в первую голову все повинности исполнять должен! Будь он хоть кнаап. И всем, что у него есть, со шведским войском делиться! Вот, и бабой своей, цум байшпиль… к примеру… - При этих словах говоривший на ломаном финском языке, то и дело перемежая речь немецкими словечками и ругательствами, офицер осклабился и, наконец, соизволил взглянуть на женщину. Главным образом задержавшись мутным похотливым взором на вздымающейся от волнения и гнева груди и округлых бедрах.

- Слушай меня, ты, глупая баба!  Именем Его милости, короля польского и шведского Сигизмунда, и наместника государя в здешних землях, господина нашего Клауса Флеминга, велю тебе немедля здешнюю вашу бадехаус приготовить парную и  самой туда, как у вас, саволаксаре, водится, голой явиться! Будешь повинность свою бабскую исполнять. «На жён»! Ибо так господин Флеминг установил, что каждый селянин в Финланде под страхом смерти обязан отныне не только всем добром своим со шведским войском делиться, но и бабами – женами и дочерьми, сестрами, тетушками и племянницами. Особенно, молоденькими и смазливыми. Поглядим, что ты там от Его милости короля прячешь под подолом своей хурстут. А после, если будешь хорошо стараться и ублажать меня, в награду позволю тебе в одном доме с  доблестными  бефельхаваре моего фаникан спать. Такова воля наместника! А нет ли, кстати, у тебя  дочек? Может ты прячешь их от нас, а, хитрая ведьма?!

Довольный только что придуманной им для этих жалких людишек  повинностью «на жён», кнехт расхохотался.

 «А что?» – Мелькнула в хмельной голове веселая мысль. – «Весьма недурно бы в самом деле сделать так, чтобы про эту идею проведал сам херр командующий, и соответствующий ордонанс издал. Вот, была бы потеха! Правда, никаких ограничений на пользование здешними крестьянками у солдат и так нет в общем-то… Но опозоренные отцы и мужья-рогоносцы вечно остаются недовольны. Это постоянно создает некоторые неудобства. Зато против реглеринга наместника выступать не посмеют! Сразу петлю на шею!..»

Вдруг за спиной наёмника негромкий  насмешливый голос, похожий на скрипучее пиликание йоухикко, произнес нараспев, словно колдовское заклятье:

– Владыка наш Каарле – милостью Божьей регент Королевства Шведского, герцог Сёдерманланда, Нярке и Вермланда, младший сын славного короля Кустаа Ваасы, да упокоит Господь его душу… Jumalauta! Погоди, чёртов sakemanni, хевон витту, вот вернутся мои сыновья с внуками во главе с Юханом Тахвонпойкой, прозванным Крэиллом, уж и пошарят они тогда своими ножами-вейтси у тебя в нестиранных твоих хоосутах… Посмотрим тогда, что ты прячешь там от Его милости Каарле-херттуа*... Huoranpennika! Поди, и похвастать-то нечем, ха-ха!  – В свою очередь саркастически расхохоталась пожилая женщина, вместо посоха опиравшаяся на суковатую палку.
_______________________________________
*Герцог (финск.)

При этих словах благостное настроение наёмника  улетучилось в мгновение ока. Буквально позеленев от злости, он прошипел: «Ведьма!  Четвертовать велю! Ферфлюхтен швайнхунд…»

Однако же, угроза пообщаться с самим хозяином владения, его сыновьями и братьями возымела должное действие. Связываться со знаменитым великаном Юсси Крэиллом никакого желания даже у самого завзятого забияки и бретера среди наёмников не было. Только последний дурак или самоубийца решился бы на столь опрометчивый поступок. И без того грабёж солдатами кнаапского имения и взимание с этих людей крепостного налога были незаконными. По крайней мере, дальнейшие попытки продолжить развивать тему «повинности на  жен» наемник решил оставить до лучших времен.


НАБАТ НАД МИККЕЛИ

Собравшиеся в старой каменной церкви Савилахти на берегу залива на севере Миккели крестьяне, съехавшиеся со всей округи, с мрачными лицами слушали говорившего.

На зов откликнулись не только маалайсет из Саво, но даже из самых отдаленных лесных общин присайменья, главы семейств из Карьялы, Вийпуин линнанляани, приходов Яаски, Руоколахти и даже Симпеле.

Стоявший перед ними мужчина средних лет был никто иной, как сам Мартти Туомаала – ближайший сподвижник и посланец грозного вождя  повстанцев Похъянмаа - Яакко Илкки.

Вместе с Тахво Ханниненом прибыл он в Суур-Саво из Рауталамми, где по  призыву Илкки уже началось восстание крестьян во главе с Матти Лейноненом.

Добравшись до Миккели так быстро, как это было возможно, в канун Рождства посланцы разделились, направляясь в раскиданные по всей провинции деревни и приходы дабы призвать здешних талонпойят присоединяться к их крестьянской армии, собранной в Кюрё Яакко Илккой из Илмайоки.

- …И тогда его милость Каарле, владетель Сёдерманланда, брат покойного короля Юхана и младший из сыновей Кустаа Ваасы, так прямо и сказал нам: «Скиньте своими руками ярмо со вашей шеи! Борьба с произволом это не только ваше право, но и священный долг. Ведь вас так много, что вы сумеете и сами вышвырнуть солдат Флеминга вон, если не миром, то с помощью кольев из оград и ваших дубин. Вы так долго сопротивлялись притеснениям захватчиков с востока, так неужели сейчас безропотно покоритесь новым угнетателям с юга?!»

- То есть его милость херттуа сам в открытую предложил крестьянам взять в руки дубьё да как следует отходить им  грабителей-вояк этого сукина сына Флеминга? – Недоверчиво покрутил головой Юхан Крэилл и рассмеялся. – Ну, и дела!..

Вместе с братьями и младшим сыном Антти они также прибыли накануне в Миккели, где  организовался теперь настоящий штаб заговорщиков.

- Верно! И эти слова словно придали нам уверенности в победе. Они так воодушевили нас, что по возвращении нашем, на день святой Катарины, когда в деревнях Похъянмаа стригут овец, пробуют первое пиво и едят праздничную кашу в хлеву, в месяц «голой земли» марраскуу*,  в приходе Кюрё напали мы на прибывших на постой солдат, грабивших наши деревни.

Всех, кто не успел унести ноги, без жалости отделали своими цепами и  дубинами, вернув людям награбленное. А после - освободили наших товарищей, прежде  ленсманом в тюрьму заключенных за неповиновение и отказ крепостной налог уплачивать сборщикам, самим Каарле-херттуа отменённый.

Видит Бог, мы не желали насилия и крови, но солдаты оказали сопротивление и в стычке один из них был топором зарублен. Так начали мы войну за наши права и свободу.

______________________________________
*25 ноября 1596 года


Теперь у нашего славного вождя - Илкки Пентианпойки из Илмайоки, уже  целая армия! Всю округу очистили мы от вояк Флеминга. А тех, кто против нас выступить посмел, мечу предали и под лед озер спустили.

Объединившись же вместе со всеми финнами Похъянмаа, Хяме, Саво и Карьялы - мы сокрушим власть наместника! Ведь нас же так много, как и сказал нам Каарле-херттуа.

Линнанвяки - гарнизон замка Оулу в северной Похъянмаа, верный герцогу, уже поддержал нас – и даже пушки  прислать обещал нам. Питаем мы надежду, что и линнанвоути Олавинлинны Гёдик Финке на сторону Каарле-херттуа встанет, как и славный вояка Аксели Курки, с которым Илкка при Нарванлинне с рюссами бился, перейдёт к нам и во главе встанет.

- Что ж, - после недолгого  молчания задумчиво произнес Юхан. – С самим  Яакко Илккой не доводилось мне  в битвах пересекаться. Хотя, быть может, где-то и были мы друг от друга неподалеку. Но немало и от других слышал я про ум его и отвагу. Жаль, что столь славного мужа не было с нами тогда под стенами Вийпури!

Флеминг же - сам Саатана во плоти! Жесток и опасен наместник короля Сигизмунда… Сам-то он рода знатного, а вот нас, простых маалайсет, и за людей не считает. С тех пор, как почил благословенный король Юхан, упокой, Господь его душу, в тот же год, как у Роговой крепости мы бились, совсем с Флемингом тем сладу не стало. Даже старина Теппойнен у него в немилость попал. Хотя именно он ведь ему победу на серебряном блюде тогда при Виипури преподнес…

А уж наемников своих, прямо, будто девок лелеет. Последний шотландский пьяница ему, что твой родич. Заботы о huovit своих и sotamiehet не отнять у Флеминга! Иначе, на кого бы ему опираться? Не только крестьяне, но и финская знать-аатели, и даже собственная родня этого  отпрыска рода Флемингов терпеть не могут.

- Совсем от поборов житья не стало! - Сетовали крестьяне. - Мало одних нам налогов и повинностей, как Флеминг тут же новые вводит, а старые увеличивает только. Да еще полчища этих мародеров и бездельников приходится содержать…

- Сколько уж лет, как война закончилась, - вторили им другие. - А проклятый наместник все не желает армию своих наёмников распускать. Нашим добром им жалованье платит! А тем все мало! Так и сидят на нашей шее! Всю кровь уже, будто клещи-punkit, из нас высосали… Только одни уходят, как на их место тут же другие подтягиваются.

- Говорят, что и армия-то ему вовсе не для того нужна, чтоб страну защищать, - заговорщицким шепотом сообщали третьи, - а чтобы на нашего заступника, Каарле-херттуа войной пойти! И снова епископов папских, еще королем Кустаа Ваасой изгнанных, вернуть нам!

- Коль уж в Похъянмаа крестьян и кнаапов даже до того довели, что весь народ за дубины взялся, нам и подавно терпеть не след! У нас войск-то поболе в приграничье на постое обретается. Творят, что хотят! Грабят, женщин насилуют…

- Ещё сказывают, что законный наследник короны, сын покойного Ээрика - Кустаа Эрикинпойка Вааса, поддержал нас в своём изгнании. Потому Яакко Илкка и  поместье матери его, Каарины Маунунтютяр, Лиуксиала в Кангасе, приказал не трогать...

- Что ж, братья, довольно! – Хлопнул ладонями по столу Туомала. - Как говорится, «ei auta itku markkinoilla»* - слезами горю тут не поможешь! А посему сей же час отправляйтесь в свои родные края - по деревням и приходам. Созовите всех, способных держать в руках цеп, топор и дубину. В назначенный час снова встретимся здесь, в Миккели...

После же, собрав все силы в один кулак, двинемся через  Вийпури к  берегу Уусимаа на Лиивинмаанлахти. А оттуда уж ударим и по самому логову наместника в Турку, шведскому Або. Армия Яакко Илкки в то же самое время с другой стороны атакует замок.

___________________________________
*Досл.: «Бессмысленно плакать на рынке» (финс.)


*****

...«Худые, ох, худые времена настали!» – Размышлял Юхан на обратном их пути из Миккели. – «Никогда доселе такой беды еще не было…»

Следуя во главе вереницы остальных лыжников, без устали скользил он вперед, размеренными и размашистыми  движениями прокладывая широкими, подбитыми нерпичьим мехом-кумусом полозьями своих «хиихтяа» дорогу для остального отряда.

Путь их лежал через заснеженные холмы, лощинки и перелески, скованные льдом малые и большие озера, проливы и протоки, коими сплошь изобилует область Саймаа к югу от Миккели.

«Пришла беда, откуда не ждали. Веняйсет даже и те уже выдохлись воевать с нами без устали. Вместе с посланцами из Стокгольма, будто друзья закадычные, по нашим лесам и болотам бродят,  границу новую размечают… Но вновь нет покоя простым землепашцам-maalaiset, вновь кровь и слезы рекой льются…»

- Даа, хорошо еще, что мы семьи наши загодя отослать решили. – Словно прочитав мысли Крэилла, прервал  раздумья брата нагнавший его  Олли. – И сыновей моих с женщинами и дочками Матти отправили. Они, конечно, нам теперь пригодились бы в битве… Но все ж как-то спокойнее сердцу, когда знаешь, что хоть родным не грозит погибель и есть, кому за них заступиться. Отчего только твоя Хелла не оправилась с ними? И матушка наша… Вот уж, упрямая старуха! Никуда, говорит, из священных лесов этих да от костей предков не уйду...

Смеркалось. Временами начинал сыпать снег. Зимний короткий день угасал быстрее, чем поспешали финны на своих лыжах.

Стоянку решили разбить под уютным пологом соснового бора с подветренной стороны безымянного холма. 

Разложив костер и утолив голод из походных припасов, продолжили начатый в пути разговор.

- А Хеикки-то наш, говорят, крепко на Суванто обосновался. Все, кто из Кякисалми через наши края проезжает, о нём наслышаны и всякие истории про него рассказывают. – Матти поворошил палкой угли костра, добавляя жару. - Дружбу, говорят, с тамошними карьялайсет завел. Да старшего сыночка на карьялайненке женить собрался. Пойке едва двенадцать исполнилось, а ему уж и невеста готова!

- Известное дело, - хмыкнул Олли. - Шведы ведь в Кякисалми карьяльским родам своими законами жить дозволяют и всякие послабления делают, чтоб только снова раппари не нападали. Стоит с общиной такой породниться, так уже и от постойной повинности можно увернуться!

- Найдут ли только дорогу к нему Кати твоя с сыновьями и моя Ханна с дочками?

- Да, - задумчиво ответил Юхан. - С тех пор, как  Мустайсласски-вейводи Лаатоккскую Карьялу после битвы при Вийпури разорять отправился, и в тех краях мир настал... Теперь же Кякисалми опять по договору отдать веняйялле согласились.   А уж те-то расщедрились!  Виданное ли дело - землю вокруг Лаатокки на десять лет от податей всех, говорят, освободить обещали! Тем же, кто на поселение прибывать будет, льготы и выгоды сулят разные.  Да что там!  Тому, кто, как и Хеикки наш, при шведской власти ещё обосновался, все  благости теперь наравне с прочими полагаются! Чудеса да и только!

А дорогу? Сыщут! От Кивиярви, Энгиля и прихода в Тюрья* на юг прямым ходом идти. Через Хийтола, Каукола да Ряйсяля. А там и до Саккулы рукою подать. Зимой-то на санях и лыжах не то, что в летнюю пору, когда леса да болота непроходимые делаются. В Ряйсяля ещё и друг мой старинный, товарищ по делам военным – Микко Саволайнен, прозванный Долговязым, обретается где-то. Коль встретят его - проводит!

_________________________________
*Совр. Париккала

- Воистину чудные дела, братья, творятся на свете! – Воскликнул Олли. - В Саво у нас война разгорается меж собою. А враг наш извечный, не ведавший доселе жалости, добросердечие вдруг являет невиданное.

- Как так? – Матти даже вскочил на ноги. - Что же, никого пайярит венетские за дела прошлые на дыбу не тащат и со своей земли не сгоняют?! Как верить всему тому безоглядно, и нет ли у веняйстен для нас опять в том подвоха?

Юхан, пожав плечами и подбросив в огонь несколько веток, вместо ответа только покачал головой: «Ох, не знаю…»

- А как же удалось моему дяде Хеикки от того вейводи, сотапяалликко, спастись? – Спросил у отца Антти.

Мальчишке вот-вот должно было исполниться восемь, но был он не по годам ловок, силен и разумен, да вдобавок превосходно управлялся с луком. Поэтому Юсси всегда брал сына с собой в самые дальние разъезды, обучая всем тем премудростям, что столь необходимы обитателям пограничья. Старшие сыновья, вполне овладевшие уже навыками лесных жителей этих диких мест, оставались подле их матери. Защитники-то ей в доме были нужнее, чем самому Юсси в походе.

- Перехитрил наш Хеикки вейводи, - ответил за старшего брата Матти. – В церкви венетской, веру их креккскую, говорят, принял... А уж как всадники Мустайсласски того налетели, то деревню их в Алиске, как одноверцев своих, не осмелились тронуть.

- О том мы еще потолкуем с братцем. Если живы останемся,  - многозначительно покрутив головой, пообещал Юсси.

По правде говоря, братья никогда особой набожностью не отличались. И к вопросам веры относились скорее как к чему-то, самому собой разумеющемуся, не вдаваясь в нюансы различий между церквями.

Вдобавок, от бабушки и других стариков передались им овеянные дымом веков руны о древних духах, о сотворившей мир утке, кузнеце Илмаринене, волшебной мельнице Сампо и старике Вяйнемёйнине. 

– Как по мне, так не иначе, что это сам Йеесус направил нашего Хеикки. – Заметил рассудительный Олли. – Путь к спасению телесному ему указал. А тем и всю семью уберег от жестокой напасти. Кто знает! А может и к спасению души? Господу-то нашему оно ведь без разницы, что там людишки думают себе про то, сколькими перстами креститься надо, кто на каком языке «Отче наш» читает да нужно ли бороды брить! Вон, в Тюрья – испокон веков тамошние маалайсет все креккской веры! Так что с того? И в Руоколахти прежде по вере венетской жили.

- Ха-ха, - рассмеялся хохотун Матти. – А слыхали, что в креккской церкви  имя дается при крещении новое? Так вот, наш Хеикки теперь вовсе не Хеикки, а… Как это? Язык сломать можно… Кхаари-тоон! Кхааритоон Степпанофф син. Тясся он науруа, вот смех, Саатана!

Матти так развеселился, что от смеха опрокинулся спиной на снег, хлопая себя по груди руками.

- Дядя Матти, а что те люди про дядю Хеикки моего рассказывают?

- Да чего, пойка, не говорят только! Верить ли только всему тому или нет, сам уж не знаю. Но на нашего Хеикки очень похоже!

Вот, слыхал я, к примеру, что решил он однажды землю под пашню взять. Так-то ведь больше всё ловлей рыбы промышлял на Суванто, чем и кормился. Да налоги сушёной рыбой платил в Кякисалми. Рожь только в тот год из-за дождей плохая уродилась, влажная. И для самих себя едва хватит. Но сборщику податей - писарю Хансу Ларссону, до этого дела не было, явился налог зерном требовать. И ну на нашего Хеикки браниться, так, мол, и так, ты что мне суёшь, деревенщина, ведь эта рожь сырая совсем! Как я её принимать буду?! Вези сухую! Пожал Хеикки плечами, да и домой назад воротился. Спустя несколько дней снова с коробами зерна едет. Ханс Ларссон руку запустил в короб, а там всё зерно пополам со свежей озёрной рыбой перемешано. Взъярился тот пуще прежнего и давай на всю округу орать и башмаками своими топать. Ты что, кричит, болван, совсем из ума выжил? Я же тебе сказал, что сырой товар не приму! Хеикки только руками развёл: покорнейше прошу простить меня, херра лантсриваре*, писарь то бишь, я человек простой, эти ваши коронные указы плохо понимаю... Ты ведь кричал, что рожь сырая, поэтому ты её не примешь. Вот я и подумал: раз воути Сакколы Эрих Перссон сырую рожь есть не может, значит, к ней обязательно нужно вареную рыбу подавать, чтобы брюхо не пучило. Да моя Майре как назло печь затопить не успела. Так что не обессудь — рыба тоже сырая, с зерном вместе варить придётся!

_____________________________________________
*Landsskrifvare - коронный писарь

Юсси и Олли так и покатились со смеху. Антти в недоумении переводил взгляд с одного на другого.

- Да эта juttu* на свет раньше меня появилась, - сквозь слёзы выдавил, наконец, старший Тахвонпойка.

_____________________________________________
*То же, что kasku в будущем - анекдот, байка, короткая смешная история


- Так я же и говорю вам, что сам не знаю, чему верить можно! Однако про то, как наш Хеикки налог сушёной рыбой платил, сущая правда!

- Расскажи, дядя Матти! - глаза Антти снова загорелись.

- Как-то раз приехал Хеикки в Суванто налог со своей тони сушёной рыбой уплачивать. Ни много, ни мало, а ровно один кипунт* её он был должен.

____________________________________________
*Ок. 174 кг

Смотрит, посреди двора огромные весы-ваги стоят, а под навесом за столом сам фогт-воути Эрих Перссон и писарь его - лантсриваре Ханс Ларссон восседают. На одну половину весов тяжёлые каменные гири весом ровно в один кипунт положили, а на другую Хеикки вместе с приятелем своим, перевозчиком Ийвана Ласари, с кряхтением короба с рыбой еле втащили. Но чаша весов так и зависла в воздухе - добрых двух лиспунтов* коробам не хватило!

_____________________________________________
*Ок. 17 кг 

— Ну что, попался, пройдоха, плут, Хеикки Тахвонпойка? — кричит радостно Ханс Ларссон. — Не вышло на сей раз нас облапошить? А ну, быстро досыпай рыбу в короба, не то недовес этот в долг с такими процентами запишу в маргиналии, что век не расплатишься! Тоню твою на Суванто и лошадь у тебя конфискуем.

Ийвана Ласари со страху и сам в короб залезть уж готов был. А Хеикки в ответ поклонился только, и говорит:

— Эх, херре лантсриваре! Короба-то мои полны доверху. Только рыба моя ведь отборная самая, жирная да сочная. А покуда я вёз её на волокуше по кочкам, она в пути растряслась вся. А тут ещё гири как увидала каменные, так и вовсе усохла от страха.

- Что ты несёшь?! - тут уж и сам воути Сакколы Эрик Перссон не выдержал. - Рыба не может от тряски на кочках усохнуть!

- Ещё как может, - качает головой Хеикки. - Кого угодно из рыбаков старых сами о том спросить можете, всякий вам скажет. Ведь ваша милость не рыбак сам и в деле том мало, что смыслит. Тут же для вас обоих большая беда таится. Вот, вы представьте только: досыплю я сейчас два лиспунта рыбы в короба, а вы их запечатаете и в замок отправите. Верно?

- Верно...

- А рыба-то в замковых кладовых успокоится и снова жиром нальётся.  Как велит комендант в Кякисалми весь налог собранный на главных вагах заново перевесить, а там на два лиспунта больше окажется...

- Разве не лучше от того, что рыбы той больше доставят, а не меньше? - не утерпел Антти. Но Матти, похлопав племянника по плечу, усмехнулся.

- Для шведов, которые во всём порядок так любят, порою и больше куда хуже, чем меньше бывает!

- Как же это?

- Вот Хеикки и говорит Ларссону с Перссоном, мол, что тогда о вас комендант в Кякисалми подумает?

А те в ответ хмурятся только:

- Ну, и что же? - вопрошают сердито.

- Да то, что воути в Сакколе с писарем своим налог рыбой меньше в отчётах записывают, чем им на самом деле привозят! А излишек наверняка продают потом, плуты эдакие, королевские доходы себе присваивая! Ну, а что в замок приехало больше, так это перепутали они просто в спешке! Неужто ради двух лиспунтов рыбы сушёной хочется вам обоим голов лишиться? Куда спокойнее всем будет, если лиспунты эти прямо здесь и усохнут в марккиналиях ваших!

Вспотевший от волнения Ханс Ларссон  с побледневшим Эрихом Перссоном переглянулся, пером почесал в затылке да и записал: «Принято коронного налога от Хеикки Тахвонпойки в Сакколе: ровно один кипунт сушёной рыбы. Нехватка веса на вагах признана ничтожной по причине естественной усушки оной рыбы в пути».

- А потом что же, дядя Матти? Неужто Хеикки и сам тоже ни с чем остался?

- Как же ни с чем? Ведь те два лиспунта отличной жирной рыбы, которые в дороге «усохли»,  у него в леднике-яяккеллари просто лежать остались! Едва Хеикки со своей пустой волокушей за ворота Сакколы выехал и весело обратной дорогой к Суванто зашагал, так и запел сразу:

Вуоти истуи туолилла,
Кирьятиетто кямменелля.
Катсон карьялан калойя,
Сякит моненлайстен салвехийя!
Хян он виисас виисаисса,
Тюхмя тюхмиен тюёляйсисся!

Как расселся фогт коронный
На скамье под липою,
Маргиналии с долгами
Рукою гладя липкою.
Взором мерил он суровым
Карьяльскую рыбицу,
Да мешки с добром крестьянским
Заносил все в книжицу. 
Очень умным и коварным
Фогт себе казался.
Только полным дураком он
У Хеикки остался!

- А что, Юсси, - когда братья, наконец, отсмеялись, перевел тему разговора Олли. – Командир твой и друг старый, Туомас Теппойнен, на чьей стороне нынче? Присоединится ли и он восстанию?

Юхан какое-то время молчал, глядя в огонь. Проведя рукой по лицу, он словно отогнал пелену нахлынувших воспоминаний.

- После Вийпури и битвы при Роговой крепости хотел Туомас дозволения испросить домой к себе, в родную Валкеаматку в Валкъярви отбыть. Не по душе была ему служба под началом у Класа Флеминга. Всю жизнь свою мечтал этот старый воин снова к земле вернуться. Но ведь он обязательство пожизненной службы своей королю Юхану дал! Только теперь на престоле сын его, польский король Сигизмунд восседает. Думаю, и ныне со своим липусто Туомас Теппойнен где-то стережёт границу. Что ему до дел наших? Подкинь-ка еще дровишек в огонь, пойка, Антти… Неровен час,  волки заявятся. Слышишь, как воют?


*****

В ноябре-марраскуу 1592 года скончался король Швеции Юхан III Вааса. На престол его сын от брака с Катариной Ягеллоникой — Сигизмунд взошел, король Швеции и Речи Посполитой, где знали его как Сигизмунда III.

На пять лет объединила личная уния Сигизмунда два королевства, Швецию перед угрозой контрреформации поставив.

Однако покуда тот в Литве и Польше всё больше правил, в Швеции всеми делами наместник его и дядя заправлять начал — Карл, герцог Сёдерманландский, — младший из сыновей Густава I Ваасы.

Недовольный постоянным отсутствием короля Риксдаг в Сёдерчёпинге герцога Карла, дядю Сигизмунда, регентом Швеции провозгласил. Отныне и все указы королевские, прежде чем быть исполненными, на утверждение в Конунгенс Статсродет — Королевский Государственный Совет отправлялись.

В оппозицию Карлу и правительству Швеции, однако, часть финской знати встала решительно. Во главе недовольных сам риксадмирал и риксмарск Швеции Клас Эрикссон Флеминг оказался. До того дошло даже, что на съезде дворянства Финланда в крепости Або в январе 1596 года заявлено было аатели об отказе указаниям узурпатора из Стокгольма следовать. Сам же Флеминг под страхом смерти и всяческие сношения запретил со Швецией.

Подобно тому как раскаленная магма в жерле готовящегося к извержению вулкана с утробным гулом поднимается к поверхности, сотрясая ее крупной дрожью, так в Финляндии и Швеции медленно, но все более явственно и неотвратимо угроза назревающей гражданской войны стала ощущаться.

Хотя недруги Карла Сёдерманландского и оставили воспоминания о будущем короле как о крайне мрачном, подозрительном, суровом, мстительном и прагматичном — полной противоположности отца своего, Густава I, — вряд ли бы герцог Карл поддержкой такой, если не сказать любовью, всего народа пользовался! И простые крестьяне, и богатые землевладельцы одинаково за ним шли охотно. Друзья же его как человека простого в общении и крепкого на словцо знали, хоть и весьма буйного нрава. В отличие от высокомерного, холодного и заносчивого племянника его — Сигизмунда.

В год 1595 от Рождества Христова два лета минуло уже с тех пор, как уставшие от кровопролития бесконечного Рюсланд и Швеция, извечные недруги эти, перестали наконец досаждать друг другу жестокими разорительными набегами, заключив долгожданное перемирие.

В конце месяца toukokuuta, когда maalaiset в поля выходят и весенний сев начинают, в деревушке Тяюссиня на Нарван-йоки, что в Окологородье Ываньгородском Шелонской пятины, мирный договор был подписан.

Двадцатипятилетняя война — «Питкя виха», «Долгая вражда», наконец закончилась.

Шефсфёрхандларе — главный переговорщик, рыцарь и королевский советник Стен Аксельссон Банер, а с ним наместник ревельский и лифляндский Йоран Бойе, наместник Нарвы Арвид Эрикссон Столарм и посол Кристер Классон Хорн в присутствии посредника от Священной Римской Империи германской нации Эренфрида фон Минковича согласились передать под власть Рюсланда крепость Kexholm-Корелу со всеми погостами, что тамошние крестьяне Кукушкин пролив — Кякисалми, ещё называли. А также и городки многие порубежные в земле Инкери — Ям — Jamogorod, Mot-Narva — Ываньгород, Kaporja да Орешек-Нётеборг.

Рубеж между царствами  от устья Сиестарйоки провести порешили: по руслу её на север через болота лесные и дальше по Саянйоки на северо-запад, где ещё до впадения  в Вуоксу реки этой, граница снова на запад сворачивала. Всё русло Вуоксы в Кексгольмском ляне потому в пределах Руси оказывалось, а русло в Выборгском ляне — шведским по-прежнему оставалось.

На севере же граница до бескрайних льдов Яамери — моря-океана Дышащего, близ Варангер-фьорда тянулась.

Все же, кто пожелал бы в пределы Швеции перебраться, могли сделать это со всем имуществом беспрепятственно.

Посланники царя Феодора I Иоанновича – князь и окольничий Иван Туренин, наместник Калужский, и боярин Остафий Пушкин, стольник и наместник Елатомский, подписались в оставлении за Швецией Эстляндского княжества с Ревелем, Нарвой и прочими крепостями. Помимо же этого обязуясь не воевать в землях Каяны и признавая права Швеции на Похъянмаа-Остроботнию.

Шведские торговцы-фарманды беспрепятственно могли торговать и в Кексхольме, и в Нётебурге, а также в Москве, Пскове, Великом Новгороде и всех городах, куда только могут шведские купеческие суда добраться – до татарских и иных земель даже. Руссландским  же купцам товары лишь в Ревель и Выборг на продажу везти дозволялось.

…Мрачно брели по дорогам изнывающие без привычного им ремесла, недовольные отсутствием добычи и вечно голодные шведские военные отряды.

После заключения мира Клас Флеминг отказался распускать войска, надеясь  их в борьбе своей против герцога Карла использовать. Десятки тысяч nihti и huovit на постоянный постой по крестьянским дворам квартировать отправились. Кабала эта linnaleiri — замковыми лагерями называлась.

Наёмники всех мастей – валлоны-алебардщики, фламандцы-аркебузиры, skotti-пикинёры, французские рейтары и саксонские мушкетёры со страшными кацбальгерами-кошкодёрами разнузданными пьяными толпами, бряцая оружием и заполняя все окрестности вокруг себя зловонным смрадом давно немытых тел, пропитанной потом одежды, перегара, мочи и конской сбруи, буквально наводнили все земли от Карьялы на востоке до Похъянмаа на западе.

Крестьян наёмники грабили безнаказанно, женщин бесчестили, скот забивали — до полного отчаяния доводя maalaisia!

Не лучшим образом вели себя и набранные в Норрботтене шведы, и сотамиехет из Сяккиярвии и Яаски с ротмистрами своими и квартирмейстерами.

Последние особую ненависть крестьян вызывали - и взаимная вражда эта вскоре стала непреодолимой...

Пользуясь правом военного постоя-борглэгера,  бесцеремонно занимали они дома деревенских жителей, вон выгоняя хозяев, вынужденных ютиться в шалашах и землянках.

Дошло до того, что в Карьяле, где ввиду близости прежних полей сражений наибольшее количество мыкающихся без дела солдат обреталось, и кнаапские усадьбы  разграблению подвергаться начали.

А ведь по королевским законам кнаапы, как ратсуместари — «хозяева лошади»,  от уплаты налогов и вовсе избавлены были! Даже сбор крепостной на военные лагеря в замках и то платить не обязаны были, да и повозки для нужд военных могли не давать вовсе, что в подводную повинность-skjutning для прочих крестьян входило. В иных местах кнаапы, случалось, и сами налоги с окрестных крестьян собирали!

Мытарем таким, святому Маттиусу евангельскому подобно,  Мартти Туомала был даже прежде — ближайший сподвижник бывшего кнаапа также, скотопромышленника и торговца Яакко Илкки из Илмайоки.

И без того бесконечными поборами-гэрдерами до отчаяния доведённые, разорённые войной и введённым Флемингом запретом на торговлю со Швецией, должны были маалайсет ко всему вдобавок пропитанием и фуражом целые полчища возвращающихся с войны дармоедов теперь обеспечивать.

Мало того, что обязанностью крестьян  бесплатно кормить и поить солдат на зимних квартирах стало, так ещё и кров с ними делить приходилось, а то и вовсе жилища уступать свои huovi. Кинделгэрд - налог на свечной воск и дрова, для нужд гарнизонов взимался.

Чрезвычайные налоги-хъельпскаттер мясом, овсом и сухарями для снабжения крепостей и армии на восточной границе предназначались. Поземельные же проверки крестьян обязывали налог-boskapspenningar на каждую учтённую голову коров и лошадей деньгами или сливочным маслом уплачивать.

Да только никак не освобождало это всё и от обычных королевских податей!

Дотошные фогты, королём назначенные, — главные в округах сборщики, а также и хярадсфогды, что в отдельных областях поборами-гэрдерами занимались, хоть сами происхождения и не знатного были, а жалости и пощады к беднякам всё одно никаких  не ведали.

Чеканной монеты в ту пору совсем ещё в Королевстве немного имелось, а потому и налоги всем тем добром с крестьян брали, какое только с трудяги деревенского поиметь можно.

Всё, всё гребли подчистую!

Писари-skrivare, при фогтах состоявшие, скрупулёзно в земельные книги «йордбёкер» каждую коровку, меру зерна, бочку рыбы или кричного железа кусок записывали. Туда же долги заносились, если крестьянин не мог установленную норму ржи, ячменя, сливочного масла, сушёной рыбы и коровьих шкур со своих дымов-roka и бочек-туннландов пахотной земли по Основному, поземельному налогу, «орлиг ренте», выплатить фогту, что на одно хозяйство-skattehemman приходились. Долги эти никакой возможности погасить у бедняка не имелось, росли они год от года лишь  да и только! Многие, разорившись, так из прежних хозяев земли своей её арендаторами-lampuoti теперь сделались.

Также десятую часть-tionde зерна всего, скота, льна или рыбы церкви отдать требовалось. Треть этого сбора приходскому викарию оставалась, две трети же прочих, kronotionde, в королевскую казну уходило. 

Ещё в лето 1595 года старый романтик и вдохновитель крестьян Похъянмаа Пентти Поутту убедил герцога Карла в необходимости отмены замковых лагерей linnaleiri. Но надменный Клас Флеминг игнорировал указания регента Швеции.

Нет, не о таком, совсем не о таком мире мечты и чаяния крестьян были, что безропотно все тяготы и лишения военного лихолетья сносили!
 

ЯАККО ИЛККА

Первыми восстали крестьяне на юге провинции Похъянмаа — в шведской Остроботнии.

Хуже всех приходилось остроботнийцам! Ибо помимо иных налогов, в силу расположения провинции им дополнительные приходилось уплачивать. Шведским жителям побережья часть зернового налога бочками солёной сельди или сушёной щуки заменялась. Финские же крестьяне налог на право вести с лопарями торговлю и в северных лесах охотиться фогтам королевским платили. Однако чашу терпения чрезвычайные военные сборы Класа Флеминга переполнили.

Узнав о восстании,  герцог Карл не только самолично выказал свое сочувствие повстанцам, но и обещал оказать им военную помощь. Дабы, если не сокрушить, то хотя бы ослабить позиции своего врага — Класа Флеминга.

— Пригрел же мой братец на своей груди эту ползучую гадину… - бранил мысленно Карл своего покойного старшего брата, короля Юхана, при коем начал свое восхождение к вершинам власти риксадмирал Флеминг, облеченный ныне множеством громких званий и титулов. – Жалкое ничтожество, мужлан, возомнивший себя равным принцам королевской крови! О, с каким наслаждением вырвал бы я твою козлиную бороду…

Однако, страшась гражданской войны, Риксдаг в тот год отклонил его просьбу о военной интервенции в Финланд против сигизмундистов и Класа Флеминга.

С легкой же руки Карла, который предложил депутации крестьян из Похъянмаа во главе с Пентти Поутту, вновь прибывшей к нему с жалобой на нестерпимый произвол и беззакония, при помощи собственных дубин изгнать вояк Флеминга, восстание   «Войной дубин» — Nuijasota, называть стали. Или Klubbekriget по-шведски.

Предводителем крестьянской армии – «нуийяпяалликкё», «дубинным вождём», был  избран вскоре один богатый землевладелец из Илмайоки — Яакко Пентинпойка, пятидесятидвухлетний кнаап родом из местечка Илкка, и сам участник недавних военных походов будущего врага своего — Класа Флеминга.

Отец Яакко — Пентти Яаконпойка,  двумя наделами земли в деревне  Кокколанкюля владел — Рахнасто и Теннеялкки, выкупив последнее у  соседа своего Сипи Лауринпойки.

Усадьба вся затем называться «Илккала» стала. А в ней ни много, ни мало, двенадцать туннландов пашни имелось, три лошади да целых два десятка коров-кюуттё — огромное по тем временам стадо! После владений семьи Пелтониеми, Илккала  вторым по размеру хозяйством в Илмайоки считалось.

Всеми повадками и образом жизни Яакко с юных лет ни капли не походил на обычного деревенского увальня. В отличие от большинства прочих крестьян,  был он грамотен, говорил не только на родном языке, но и на шведском, носил короткую стрижку, одевался, как подобает, скорее, купцу или вапаахерра, чем простому бонде из глубинки.

Ведя успешную торговлю маслом и дёгтем, занимаясь перевозкой грузов в Стокгольм, Ревель и иные города королевства, Яакко значительно приумножил достояние, отцом нажитое, одним из самых богатых людей в Илмайоки сделавшись.

Ещё накануне новой войны с Рюсландом в его амбарах хранилось сорок четыре бочки зерна, а в хозяйстве имелось уже четыре лошади, три десятка комолых коров и столько же овечек, а на складах в Ревеле — сто десять бочек с зерном и тридцать восемь бочек с солёной рыбой.

Как всякий рачительный хозяин, подумывал Яакко и о переходе своём во фрельсманы-рялсси для избавления от налогов. Вечно приличную часть урожая и прочей прибыли   в уплату податей отдавать приходилось!

Три года подряд вместо своего дяди по материнской линии Матти Пелтониеми он даже временно исполнял обязанности местного  nimismies, которых в Швеции называли ленсманами. Сама эта должность на время трёхлетнего пребывания в ней по указу короля Юхана III освобождение от налогов предполагала.

После того, как Яакко истекшие полномочия ленсмана одному из своих двоюродных братьев — Пааво Маттинпойке Пелтониеми передал, надо было что-то еще придумывать.

«Эй кала миестя хае, йоллей миес калаа…» — «Рыба не найдет мужчину, если тот не пойдет на рыбалку», рассуждал Илкка.

Конечно, поступление на военную службу  с немалым риском было — ведь на войне можно запросто и головы лишиться! На кой и кому тогда нужны будут все эти привилегии? Все-таки иногда лучше рябчик в кулаке, чем десять на ветке… «Parempi pyy pivossa kuin kymmenen oksalla!» — сомневался Яакко.

В конце концов, природная решимость возобладала над прочими соображениями. Поскольку достаток вполне позволял ему это сделать, Илкка закупил лучшее кавалерийское снаряжение, какое только можно найти было, перепоясался мечом-миекка и отправился воевать.

Спустя два года скитаний по обильно политым  кровью дорогам Инкери и Эстляндии, как участник трёх военных походов получил Яакко по возвращении своём домой у илмайокского писаря-смотрителя Андерса Ларсинпойки подтверждающее сей факт Свидетельство. А с ним вместе — заветное освобождение от налогов, которое король Юхан III, — благослови, Господь, его душу, — незадолго до своей кончины сделал пожизненным для всех кнаапов-рялсси.

Однако, поскольку привилегия сия  лишь на одно хозяйство распространялась, предприимчивый Илкка взял на себя заботу о содержании и ещё одной риттарской лошади с полным снаряжением в счёт уплаты налога за землю купленной им по-соседству усадьбы некоего переселенца Матти Саволайнена, которую присоединил к старому отцовскому поместью. Расширив таким образом свои земельные владения, Яакко решил заняться разведением скота.

Коров и овец Илкка переправлял «живым весом» по морю в Стокгольм и другие города Швеции. А это значило, что мясо с его ферм всегда было свежим и пользовалось особым спросом горожан.

Без сомнения, все шансы были у Яакко Илкки стать со временем самым  преуспевающим из дворян Илмайоки и даже, возможно, сделаться лагманом… Но злая судьба — в лице Класа Флеминга, распорядилась иначе.


ПЕРВАЯ БИТВА

После ссоры своей с герцогом Карлом риксадмирал и наместник короля в Остерланде Клас Эрикссон Флеминг запретил торговым судам, товары к шведским берегам доставлявшим, покидать порты — под страхом смерти, конфискации кораблей и всего имущества.

Немалые убытки несли морские торговцы! Не мог больше переправлять на продажу в Стокгольме свой скот на кораблях и Яакко Илкка.

Вдобавок, Флеминг не только отказался выполнять реглеринг герцога Карла об отмене налога с крестьян на содержание войска, но и ещё и знаменитые свои чрезвычайные налоги установил.

В конце 1595 года в деревушке Пьетарсаари, что на восточном побережье Похъянлахти, встретился  Яакко Илкка с местным ленсманом Хансом Хансинпойкой, влиятельным представителем герцога Карла в Похъянмаа, заручившись переданным ему лично обещанием регента исправить положение, как только Флеминг будет низвержен.

Собрав вокруг себя по возвращении своём домой самые горячие головы Илмайоки, накануне Рождества 1595 года Яакко атаковал отправленный Флемингом для сбора налога кавалерийский отряд huovi, успевший уже неплохо поживиться зерном из крестьянских  амбаров.

Солдатам с разбитыми носами и изрядно помятыми боками велели убираться прочь, покуда их под лёд не спустили. Даже лошадей отбирать не стали.

Так разве что парочке рьяных самых, никак не желавших успокоиться и все хватавшихся за мечи, пришлось надавать еще и дубинами по головам.

Все награбленное возвращено было.

Вконец отчаявшиеся было крестьяне на все лады восхваляли своих нежданных заступников. Лишь некоторые скептически качали головами:

— Рано, ох, рано радуетесь… Флеминг этого ни за что не оставит так просто!

В срединный месяц зимы, жестокосердый январь-таммикуу, когда медведицы в южной Похъянмаа и Сатакунте медвежат рожают в берлогах,  посланная в Илмайоки карательная экспедиция huovit быстро рассеяла немногочисленную горстку сторонников Илкки.

Долго удавалось скрываться самому Яакко со своей семьей и несколькими сотоварищами в окрестных лесах посреди замерзших болот от идущих по пятам гонителей. Но сколько еще могло так продолжаться? Не в характере Илкки было прятаться в норе, подобно затравленному зверю!

В один из дней наступившей весны объявил он соратникам, что намерен в одиночку отправиться сам в Абоский замок и лицом к лицу встретиться там с источником всех их бед — Класом Флемингом.

Ни слезы и причитания родных, что собирается идти он на верную смерть, ни увещевания сподвижников не могли поколебать решимости Илкки.


ПОБЕГ

Расправив плечи и нисколько не смущаясь, предстал предводитель крестьян Остроботнии перед наместником короля Сигизмунда, прямо в лицо бросая обвинения риксмарску Швеции:

— С давних времен даровалось нам в Похьянмаа  королевское освобождение от воинского постоя. И сам Каарле-херттуа, регент Швеции,  подтвердил недавно, что это право остается за нами!

— Проклятье, сколько еще раз ты будешь повторять мне эту чушь, дин йовель! Hundsfott, сукин сын, плут, висельник проклятый! — вне себя от ярости зарычал Флеминг, вскакивая с кресла у камина.

Грохнулся со стола и разбился вдребезги тяжелый кубок синего венецианского стекла с густым красным вином, обагрив плитный пол, словно кровью.

Марски так свирепо при этом топнул ногой, что оба стражника в дверях едва не подпрыгнули от испуга.

И только этот высокий и крепко сбитый упрямец из Похьянмаа, одетый в простое платье из грубой шерсти, даже не повел ухом. Продолжая смотреть на Флеминга твердым взглядом своих серых глаз, он спокойно проговорил:

— Мы будем настаивать на наших требованиях до тех пор, пока нам не будут возвращены все наши законные права, как и всё, украденное у нас вашими солдатами!

— «Каарле-херттуа! Герцог Каарл!» — передразнивая финскую речь Яакко, проблеял по-козлиному барон, тряся бородой, подобно этому животному, и совсем неподобающим для столь важной персоны образом.

В бешенстве он воздел сжатые кулаки с таким видом, будто собирался тотчас обрушить их на голову этого дерзкого северянина в сермяжном кафтане и раздавить его, как жалкого мышонка.

— Узнаешь ты у меня «Каарле-херттуа», тупоголовое животное! Слёдер!* — вскричал марски, — когда петля затянется у тебя над ухом! Клянусь, как зачинщик мятежа ты будешь немедля повешен!

____________________________________________
*Сброд, чернь, быдло (старошвед.)

Но бить Яакко самолично барон, видимо, счел ниже своего достоинства, приказав солдатам у дверей:

— Схватите этого мерзавца и бейте до тех пор, пока его кишки не станут вываливаться наружу. А после — скормите внутренности собакам!

В это время за спиной риксмарска из двери, ведущей во внутренние дамские покои, появилась супруга Флеминга, высокая и статная фрихерринна, баронесса Эбба.

Она подала рукой знак солдатам, которые при виде госпожи замешкались у двери. А затем повернулась к своему разъяренному мужу. Они начали о чем-то быстро и эмоционально спорить по-шведски. Наконец, марски, голос которого несколько смягчился после разговора с женой, приказав солдатам, произнес:

— Отведите этого бунтовщика в подземелье под западной башней — и прямиком на дно «чёртова котла», trollkittel, бросьте!

Жуткую квадратную скважину в полу прежнего донжона в западной части старого замка здешние крестьяне-pohjalaiset с ужасом «хийденкирну» именовали из-за сравнения её с таинственными нерукотворными колодцами, раскиданными тут и там по всей Похьянмаа.

Некоторые верили, что в незапамятные времена проделали их в скалах жившие здесь до появления первых людей великаны-йяттилайнены. Большинство же к тому склонялось, что круглые эти колодцы в скалах ничто иное, как творения самого демона Хийси. Но для чего Духу гор те колодцы нужны были, никто не мог дать ответа!

В самих-то подземельях под соседней каморой привратника в былые века в клетках на цепях медведей держали, рыком своим призванных незваных гостей замка отпугивать. Это уж после в те клетки людей сажать начали. И горестные стенания их из застенков порой не меньше рычания медвежьего пугающи были.

Схватив Яакко за руки, солдаты выволокли пленника во внутренний двор цитадели.

— Какая жалость, — посетовал один из стражников по дороге, — и надо же было вмешаться фрихерринне Эббе! Вечно бабы суют носы в мужские дела. У меня уже руки чесались вздернуть этого горлопана.

— Ничего, — утешал второй, — зато как будет приятно поиздеваться над ним, опуская в колодец! Представляю, как эта свинья будет визжать там и дрыгаться на веревке!

В служившей некогда приёмной кастеляна тесной комнатушке под капеллой один из стражников наклонился к полу и открыл небольшой люк. Снизу пустым дьявольским глазом смотрела на них жуткая зловонная бездна — привратники и надзиратели зачастую использовали камеру на дне колодца как яму для нечистот.

— У господина Илкки будет прекрасная квартира… — усмехнулся один из солдат, продевая веревку под мышками арестанта, — не переживай, скотина, тебе не придется скучать в одиночестве. Ведь здесь у тебя будет изысканное общество из костей, крыс, дерьма и лягушек!

Солдаты расхохотались.

— А когда ты немного наберешься там уму-разуму, — добавил другой, — тебя снова поднимут кверху…

— Чтобы болтаться между небом и землей, подвешенным за шею на пеньковой веревке! — захлебываясь от восторга, со смехом выкрикнул первый.

Стражники начали опускать Яакко вниз. Делали они это нарочито медленно, чтобы как можно дольше насладиться весельем. С каждым новым витком веревки они делали паузу, осыпая пленника площадной бранью и всячески над ним издеваясь.

Но тот в ответ лишь угрюмо молчал.

Из камеры на дне колодца до ноздрей Илкки доносился влажный спёртый воздух.

Ощутив, наконец, твердую землю под ногами, Яакко прикинул и оценил глубину своего узилища примерно в шесть или восемь шагов — или три-четыре маховые сажени.

Солдаты велели Яакко поднять руки кверху, после чего резким рывком, обжигая кожу подмышками, сдернули веревку с узника. Люк с треском захлопнулся.

Илкка некоторое время подождал, покуда глаза его немного свыкнутся с темнотой.

На самом деле, невзирая на внешнее спокойствие, он был донельзя растерян и обескуражен. Было совершенно не понятно, как теперь выкручиваться из этого, как могло показаться, безвыходного положения.

Но гнить заживо на дне колодца в камере с костями и испражнениями крестьянский вожак из Похьянмаа никоим образом не собирался.

От охватившей его ярости против всесокрушающей тирании Флеминга Илкка заскрежетал зубами. Сжав кулаки, он поклялся себе вырваться из когтей риксмарска, даже если ему придется разбить себе голову, пробиваясь сквозь эти стены.

А уж тогда, снова оказавшись дома, на равнинах родной Похьянмаа...

В мозгу его, будто озаренное сверкающими молниями гнева, вдруг вспыхнуло видение великого восстания земляков-похьялайсет, которое освободило бы родные земли от тирании Флеминга и произвола его наёмников…

Когда вызванная этими образами эйфория несколько поутихла, чувства отчаяния и одиночества снова охватили все его существо.

Был ли у него хоть малейший шанс выбраться из этой адской пропасти смерти, которую обитатели замка в Або не случайно прозвали «чёртовым котлом»?

Но для мужчины из Похьянмаа не должно быть ничего невозможного! По крайней мере, стоит хотя бы попытаться…

Тут Илкка вспомнил, что стражники впопыхах забыли отобрать у него засунутый за пояс мешочек с куском железа, трутом и кремнем. Мысленно возблагодарив Господа за этот дар, он достал огниво и высек несколько искр из кремня. Быстро дуя на тлеющий трут, хоть и с трудом, но он все же осмотрел свое мрачное узилище.

Балочное перекрытие подземелья из деревянных брусьев, что сотни скиппундов каменных плит удерживало, над покрытыми влагой и плесенью стенами тяжело нависало из темноты. Единственным выходом, по всей видимости, был только люк вверху узкой, напоминавшей дымоход, шахты над головой, по которой спустили его вниз.

Служивший для стока воды и нечистот желоб под стеной, сложенной из глыб готландского известняка, казался слишком мал, чтобы взрослый широкоплечий мужчина мог выбраться через него наружу.

— Хм, — подумал узник, — а ведь если получится заточить железный брусок от огнива, сделав из него подобие ножа, то вполне можно попытаться расчистить им щели между плитами размякшего от сырости и времени известняка… Тогда будет хотя бы за что зацепиться пальцами и упереться босыми ступнями ног. А там и до самого верха добраться!

Можно, например, поднявшись, при помощи огнива поджечь деревянную крышку люка над шахтой...

Во всяком случае, ничего другого ему не оставалось, как только поскорее взяться за работу! Завтра же его пленители увидят, что со свободным человеком из Похьянмаа не стоит обращаться как с каким-то жалким мышонком в мышеловке!

…Стёртая кожа на пальцах рук и содранные мозоли на ногах нещадно саднили. Из-под ногтей сочилась кровь. Колени дрожали от невероятного напряжения. По лбу и спине ручьями стекал липкий холодный пот. Страшно хотелось пить.

Медленно, тума за тумой — дюйм за дюймом, словно паук, карабкался он вверх меж двух угловых стен застенка, помогая себе коленями, которыми поочередно упирался то в одну угловую стену, то в другую. Время от времени ему приходилось приседать, чтобы дать хоть какой-то отдых немеющим от невероятного переутомления конечностям.

Неожиданно для него самого голова вдруг стукнулась о деревянные балки перекрытия.
Лихорадочно начал шарить он в темноте ладонью свободной руки, пальцами второй продолжая цепляться за щель между камнями в стене.

Одно неверное движение или малейшее послабление мышц — да так и лежать бы ему на дне со сломанными после падения с высоты костями в ожидании медленной и мучительной смерти от жажды или крысиных зубов.

Писк и возня хвостатых обитателей подземелья всё время доносились откуда-то из темноты. Покуда, однако, животные не нападали, видимо, ожидая, когда жертва окончательно ослабеет.

Между толстыми брусьями и каменными плитами свода прощупывалась щель шириной примерно в ладонь. Сама шахта, что вела непосредственно к люку, располагалась где-то посередине.

Поразмыслив мгновение, Яакко начал медленно спускаться обратно — в голову ему пришла одна идея, которую теперь следовало воплотить в жизнь. К тому же всё тело его просто требовало немедленного отдыха. Чтобы действовать дальше, нужно было собраться с силами.

Путь назад оказался ещё сложнее, ведь проделанные им ступени приходилось выискивать пальцами ног на ощупь. Под конец, посчитав, что высота не так уж велика, он просто отцепился от стены и спрыгнул вниз.

По-собачьи свернувшись «калачиком» в углу застенка, Илкка мгновенно заснул.

Через некоторое время наверху послышались тяжёлые шаги. Люк наверху распахнулся, и шахту озарил красноватый свет факела. Далеко в проёме возникло бородатое лицо.

Сощурив глаза, незваный гость долго смотрел вниз, а когда, наконец, разглядел пленника, скрючившегося в углу, удовлетворенно хмыкнул.

— Ну, как ты там, хорошо проводишь время в компании крыс и лягушек? Веселье в самом разгаре, как я погляжу! — засмеялся он и с издевкой в голосе добавил: — Похоже, что у твоей бунтовщической милости нынче вечером званый ужин! Ведь господин барон не позволит такому знатному пленнику легко отделаться, просто взяв и умерев от голода и жажды…

После этого тюремщик, посмеиваясь, спустил вниз на верёвке кувшин с водой и чёрствую ржаную лепёшку-риеску.

Когда звук шагов над головой стих, Илкка стащил с себя свою длиннополую крестьянскую одежду из грубой шерсти и с помощью сделанного им ножа и собственных зубов начал выкраивать полоски шириной с палец.

Спустя какое-то время, связав и сплетя их вместе, Яакко получил, наконец, тонкую, но прочную верёвку, по всей длине которой через равные промежутки узелки сделал.

Всякий ведь знает, что с гладкой верви и сильные руки соскользнут непременно! Узлы же, словно зацепы, и ребёнку удержаться позволят.

Размочив в воде кусок лепёшки и утолив голод, засунул кожаные постолы-supikkaat за пояс, намотал верёвку на руку и снова начал подниматься по выщербленным им в стене узилища ступеням при помощи пальцев рук и ног.

Ценой неимоверных усилий и едва удерживаясь, чтобы не сорваться вниз, удалось ему, наконец, просунуть конец верёвки в щель между балкой и каменным сводом, связав получившуюся петлю узлом.

Издав вздох облегчения, Илкка для уверенности с силой подёргал это крепление, после чего отцепился от стены и повис на свободном конце верёвки.

Раскачиваясь так какое-то время и собираясь с силами, он дотянулся рукой до нижнего края шахты, зацепившись за него пальцами. Немного переведя дыхание и продолжая второй рукой удерживать верёвку, подтянул кверху колени и, уперев их в балки, начал медленно, изгибаясь, подобно гусенице, подбираться к отверстию посреди каменного свода.

Оказавшись внутри тесного четырёхугольного короба, он поднатужился, но всё же оторвал верёвку, которая могла ему ещё пригодиться.

Подняться по узкой квадратной горловине, упираясь в стенки шахты локтями, спиной и коленями, было уже не так сложно, как карабкаться по совершенно отвесной стене застенка.

Сильным толчком ладони откинув вверх люк и моля Господа, чтобы крышка шахты не оказалась запертой на замок снаружи, Яакко Илкка оказался, наконец, на полу в бывшей комнате смотрителя в нижнем ярусе башни.

С тех пор как пару веков назад были замурованы старинные западные ворота,  по-шведски Вестерпорт называемые, вход в цитадель и двор старого замка возможен  один стал только — через врата восточной башни позади нового форта. Поэтому нечего было и думать выбраться за пределы замка обычным способом, даже если бы удалось обмануть бдительность стражи.

Тяжело дыша, повалился он в изнеможении возле распахнутого люка и какое-то время просто лежал без движения.

В башне было почти так же темно, как и внизу, в его «чёртовом котле».

Стражники, видимо, настолько уверены были в надёжности тюрьмы Яакко Илкки, что даже не думали тратить время, сидя и карауля заключённого. Игра в кости, добрая выпивка и крепкий сон были куда предпочтительнее!

По узкой винтовой лестнице, минуя каморку привратника и караульное помещение с оружейной, откуда доносился могучий храп его славных тюремщиков, Яакко поднялся наверх в капеллу Стуре, называемую так в честь построившего её за сто лет до этого регента Стена Стуре.

Полукруглые проёмы окон во внешней стене башни, забранные ромбовидными выдувными стёклами в свинцовых переплётах — подобно витражам костёлов в южных землях — едва проступали сквозь сумрак ночи.

Натянув кожаные постолы, Илкка влез на одну из оконных ниш. При помощи ножа выломал он из древних обветшалых стен крепления оконной решётки. Хрупкие желтоватые и зеленоватые стёклышки предательски зазвенели.

Прислушавшись, не привлёк ли он дребезжанием этим внимание замковой стражи, осторожно вынул решётку и опустил на пол.

Кромешная тьма царила снаружи. Воздух был влажный и холодный. Сверху над главной башней противно скрипел, поворачиваясь на ветру, железный флюгер. Ни одной живой души или огонька не было заметно поблизости. Лишь размеренный плеск воды доносился из гавани.

Не имея возможности даже примерно оценить расстояние от окна до земли, Илкка, тем не менее, привязал один конец верёвки к вмурованным в стену толстым штырям, что удерживали железную раму, а другой сбросил вниз. Нужно было попытаться слезть, даже рискуя разбить себе голову!

Внезапно верёвка закончилась, но ноги его всё ещё болтались в воздухе. Повисев так мгновение, он зажмурился и, стиснув зубы, разжал пальцы…

Головокружительное падение заняло всего несколько мгновений. Упав на землю, едва мог он сдержать крик боли, сильно ударившись левой ногой о выступающий угол каменного основания башни. Едва попытавшись подняться, Илкка понял, что не может даже наступить на расшибленную ногу, и снова упал. Но времени терять было нельзя — и он пополз.

К счастью, тёплые ветра последних нескольких дней уже растопили остатки снега, так что земля вокруг замка почернела. Ведь ноябрь 1596 года в Суоми, на юго-западе Остерланда,  необычайно мягким, дождливым и сырым выдался.

Поэтому и стражники, несущие дозор на башнях и стенах, при всём желании маленькую фигурку далеко внизу не смогли разглядеть бы.

Осенние воды через край переполнили широкий ров, прорытый под стенами Або Слотта до самой реки Ауры с тех самых пор, как поднявшаяся шхера окончательно соединила замковый остров с сушей. Но разве ещё одно препятствие могло остановить того, кто только что вырвался из страшного подземелья с его «чёртовым котлом»-хийденкирной и буквально прошёл сквозь каменные стены?

С головой погрузившись в ледяную воду, Яакко несколькими сильными взмахами рук достиг противоположного края рва. Мокрый и дрожащий от холода, выбрался он сушу. Подобрав поблизости грязную палку и, используя её как опору, начал подниматься в сторону холма Какола.

Тёмной гигантской глыбой высился позади него замок на фоне ночного неба. Обернувшись, беглец погрозил твердыне кулаком и пробормотал сквозь зубы:

— Когда я в следующий раз появлюсь в этих стенах, ты, проклятый Клас Флеминг, сам отправишься в свою «хийденкирну»!


ВОЙНА ИЛККИ

По всему югу Похьянмаа нападали повстанцы под командованием своего вождя Яакко Илкки на солдат Флеминга на постое и сборщиков крепостного налога.

Пылали в огне усадьбы верной Флемингу местной знати, горели имения кнаапов и рустгалтеров, отказавшихся присоединиться к восстанию и признать над собой власть регента Швеции — Карла Сёдерманландского. Изгнание или смерть ждали фогтов и ленсманов — чиновников администрации Флеминга.

Лишь Лиуксала — поместье Карин Монсдоттер, вдовы короля Эрика XIV Безумного, оставалось нетронутым.

В сражении с посланными на усмирение бунта солдатами у деревни Лаппола или, по-шведски, Стуркюрё — восставшие и свою первую крупную победу над врагом одержали. Много huovit в бою было убито, и много оружия захвачено.

Чем больше проливалось крови, чем яростнее сражения становились, тем больше и сердца похьялайсет ожесточались...

Как старый солдат, хорошо понимал Яакко, что для войны с хорошо обученными и до зубов вооружёнными войсками им и самим нужна настоящая армия.

Конечно, Каарле-херттуа обещал оказать им свою поддержку… Но будет ли это военная помощь? Да и пробьётся ли шведский флот через армаду кораблей, блокирующую входы в гавани Остроботнии…

— Что делать? — размышлял Илкка. — Набирать наёмников по европейскому образцу и  жалованье платить им? Выходит, один крепостной налог на крестьян мы сами тут же другим заменим… Но сил одних здешних похьялайсет для серьёзных сражений  недостаточно тоже. Ни одной крепости не взять с ними!

Вот тогда-то на совете повстанческих вождей — «капинапяалликкёэн», решено было в тех областях Похьянмаа, что целиком перешли уже в руки восставших, объявить повсеместно, что все мужчины от мала до велика, способные носить оружие, должны немедля прибыть в лагерь повстанцев в приходе Кюрё, присоединившись к армии Илкки.

Отказников же и дезертиров ожидал скорый на расправу и беспощадный полевой суд — приговорённых тут же со связанными руками бросали в прорубь.

Первым сей печальной участи удостоился никтo иной, как рустгалтер из Илмайоки — двоюродный брат и сосед самого Илкки — Мауно Маттинпойка Пелтониеми, который поначалу даже сам было примкнул к восстанию.

Но во время марша повстанческой армии на Яласъярви Мауно оказался во главе тех, кто не желал покидать пределы своей провинции, чтобы продолжать наступление.

— Зачем нам куда-то уходить от своих домов? — кричали недовольные. — Изгоним солдат из наших деревень. А другие пусть заботятся о себе сами!

Когда до несчастного дошло, что ожидает его за эту болтовню, он глубоко раскаялся. Но было поздно — полевой суд вынес свой приговор, и даже Яакко Илкка был непреклонен.

— Что скажут мне люди, если я начну миловать своих родственников и казнить при этом других? — ответил он вопросом на мольбы кузена о прощении и пощаде.

В морозный день йоулукуу Пелтониеми связанным брошен был под лёд в прорубь посреди Кюрёнйоки.

Лишь для больных и немощных самим командующим повстанческой армии делалось исключение. Только двоим из крестьян Илкка позволил по болезни остаться дома.

Разгром при Пирккале отправленных из Тавастгуса, Хямеэнлинны, — этой грозной каменной крепости в земле Хяме, на усмирение бунтовщиков войск Кнута Йенссона Курка ещё более вдохновил повстанцев. Упоение победой вскружило даже самые трезвые головы.

Лейтенантом у Курки молодой Ивар Таваст был, сын Арвида Хенрикссона Таваста. Еле ноги унёс Ивар со своим хёфвидсманом от крестьян с их дубинами!

— Если так пойдёт дальше, мы просто сметём войска Флеминга и сбросим их со скал прямо в море! — в восторге от размаха своего движения и военных успехов радовались вожди восстания, чокаясь кубками с вином из господских подвалов. — Вперед, братья! Захватим Турку! А кровавого наместника засунем в его хийденкирну, где ему самое место!

Согласно выработанному плану, силы восставших разделились на три части, которые покинули приход Кюрё примерно в середине декабря и разными путями самостоятельно направились в южные земли Остерланда.

Основная армия под командованием Яакко Илкки и Юрьё Контсаса должна была продвигаться через Паркано к Пирккале и Нокиа в Юля-Сатакунте и с успехом выполнила эту задачу.

Отряд в пару сотен шведскоязычных жителей юго-западного побережья под командованием старого Пентти Поутту, этого ветерана крестьянской борьбы в Похьянмаа, по прибрежной дороге направлялся через Ала-Сатакунту к Улвиле.

Поутту уже двадцать лет как возглавлял крестьян в их борьбе за отмену крепостного налога и замковых постоев, поэтому командование ему было поручено по его же собственному желанию, хотя он был уже слишком стар для сражений.

Третья часть во главе с Мартти Туомалой и Пентти Пири намеревалась начать новое восстание в Рауталамми, где огонь мятежа давно уже тлел под пеплом былых восстаний.

Там посланники Илкки и их люди разделились.

По мере того как отряд Пентти Пири продвигался вдоль западного берега Пяйянне к Северному Хяме, поднимая тамошних крестьян на борьбу, Мартти Туомала направился к востоку от Пяйянне — в Саво и Карьялу, чтобы зажечь огонь восстания на востоке.

Оттуда через область Выборга должны были отряды повстанцев выйти к побережью Нюланда, а сам Туомала — вернуться к Яакко Илкке.

Затем же со всех направлений одновременно намеревался ударить Илкка по главному оплоту врага — крепости Турку, шведскому Або, логову Флеминга. Одно только имя риксмарска приводило Яакко в неописуемую ярость. Турку и Выборг — главными целями восставших были.

Дело принимало серьёзный оборот — и навстречу двигающейся в направлении Або армии повстанцев из двух с половиной тысяч крестьян во главе войска из трёх с половиной тысяч хорошо обученных и испытанных в сражениях huovit — риттарской конницы и артиллерии, выступил, наконец, сам надменный риксмарск и правитель Остерланда Клас Эрикссон Флеминг.

В предпоследний декабрьский день 1596 года близ деревни Нокиа две армии оказались примерно в одном фьердингсвеге всего напротив друг друга.

Ставка Флеминга в пасторском доме в Пирккала разместилась — по другую сторону озера Пюхяярви к северо-востоку от Нокиа. Той самой Пирккала, при коей до этого повстанцы уже разбили наголову риттарфану Курки.

Посреди ночи Яакко и другие «нуияпяэлликкёт», которые в палатке его собрались, вдруг услышали снаружи шум.

Гул множества голосов и выкрики доносились со стороны бивуачных костров, подле которых расположились крестьяне в ожидании предстоящей битвы.

Никто из них не успел даже откинуть полог, чтобы выглянуть и узнать, в чём дело, как внутрь с испуганным видом вбежал один из часовых, крича:

— Измена! Измена!

Люди в палатке, не сговариваясь, обнажили мечи.

— В чём дело? Говори! — приказал Илкка.

— Появились ввечеру в лагере посланники самого Ноки-Класа. Никто иной, как бежавший от нас прежде фогт Похьянмаа Абрахам Мелкиоринпойка пожаловал. Стал убеждать нас глупостей не делать и сдаться немедля. Мол, у Класа-Клюва* столько пушек и huovit,  что нам и вовек не совладать с ними! Выдайте, говорил, главарей ваших — и вапаахерра Флеминг помилует вас и повинности все отменит. Одни из наших хотели было схватить их, но другие — из кнаапов, недовольных тем, что их силой к бунту против самого короля примкнуть заставили, тех посланников спрятали, а теперь снова выпустили. Бегите, херра пяалликкёне! Хотят связать  всех вас изменники и Класу-Клюву передать на расправу!

___________________________________________
*Noki Klas — одна из презрительных кличек, данных финскими крестьянами Класу Флемингу за его крючковатый, похожий на птичий клюв нос.

Через откинутый полог палатки находившиеся внутри увидели, как целая толпа с факелами, подбадривая себя громкими криками и размахивая оружием, направляется в их сторону.

Не теряя времени, ножом располосовали заднюю стенку шатра и в образовавшийся проём выскользнули наружу, кинувшись к стреноженным у лесной опушки лошадям.

Под покровом ночи Яакко Илкка, Юрьё Контсас, Пентти Пири из Алахярмя, Аабрахам Пернун, Мауно Виник из Каарлела и Олли Оллинпойка — ленсман из Лохтая поспешно скрылись из лагеря.

Обнаружив палатку пустой, заводилы из числа изменников стали кричать:

— Смотрите, вот он, ваш Илкка! Бросил нас и трусливо бежал, как заяц, перед лицом опасности! Надо и нам разбегаться, покуда херр Флеминг весь свой гнев на нас не обрушил!

Другие резонно замечали на это:

— А как мог бы он вести в бой шайку таких подлых изменников и мерзавцев, которые сами собирались передать его врагу? Нет, останемся! Будем сражаться с армией Класа-Клюва! Пусть вождь наш Илкка, где бы он сейчас ни был, узнает, что мы не сдались на милость барона! Иначе, зачем было бы начинать?!

Уже совсем рассвело, когда в бурлящем, будто котёл с варом, лагере вот-вот готова была вспыхнуть потасовка и всеобщая резня начаться, как вдруг оглушительный грохот пушек положил конец спору противников.

Пользуясь суматохой в стане мятежников, устроенной посланниками Флеминга, силы риксмарска под покровом темноты по льду Пюхяярви преодолели разделяющее их расстояние и заняли позиции на ближайших подступах.

Два ядра угодили прямо в центр лагеря, взметнув клубы снега, огня, дыма и каких-то обломков, калеча и разрывая на куски тела несчастных.

На какой-то миг толпа словно онемела и замерла от ужаса. Но уже в следующее мгновение все с воплями кинулись врассыпную.

Лишь несколько сотен оставшихся верными храбрецов пытались ещё воссоздать некое подобие боевого порядка, чтобы встретиться лицом к лицу с солдатами Флеминга.

Остальные, хватая под уздцы мечущихся по лагерю в панике лошадей и спешно вставая на лыжи, пытались найти укрытие в зарослях заснеженного леса, стеной стоявшего вокруг поляны и по другую сторону скованной льдом и укрытой снегом протоки, соединяющей меж собой Куловеси и Пюхяярви.

Последние из самых отважных повстанцев Илкки, на все стороны ощетинившись пиками, наложив стрелы на тетивы, а болты на арбалеты, взяв на изготовку топоры, мечи и дубины, угрюмо стояли в ожидании атаки.

Но подошедшие на расстояние выстрела аркебузиры просто принялись осыпать их градом пуль, вне досягаемости для стрел из крестьянских луков.

Разрядив свои хакебуты, фанике кнехтов-nihti расступились, давая проехать конным риттарам. Всадники сменяющими друг друга шеренгами караколе из ритпистолей и кавалерийских аркебуз почти в упор принялись расстреливать тех, кто ещё пытался подняться на ноги среди тел убитых товарищей. После чего шенкелями пустили лошадей вперёд свободным аллюром и стали хладнокровно добивать стонущих на залитом кровью снегу раненых.

Лишь немногие, встав спина к спине, продолжали ещё сражаться и отражать наскоки проносящихся мимо кавалеристов. Некоторым удалось даже вырваться из кольца и скрыться в непроходимых для риттарских лошадей лесных зарослях.

Были в числе спасшихся Пертту Пало, Мартти Туомала и другие герои, кому судьбой предначертано было снова разжечь огонь борьбы в Похьянмаа.

Пикинёры стали насаживать отрубленные головы крестьян на острия пик и, с хохотом бегая по поляне в опьянении этой кровавой бойней, размахивали ими в воздухе.

Но напрасно подлецы, предавшие Яакко Илкку, думали спасти свои жалкие шкуры. На поиски трусов, скрывшихся в лесу, Флеминг по всем окрестным лесам разослал конные отряды, приказав не брать пленных.

Сотни изрубленных и обезглавленных крестьянских тел остались лежать на багровом от крови снегу по всей округе Нокиа…

В один из ясных и морозных январских дней солдаты фанике-липпуе, вооружённые аркебузами, плотным кольцом окружили один, стоявший на отшибе, хлев-navetta в Кюрё.

На всех дорогах и тропинках  конные патрули и дозоры были выставлены, а в каждом доме засада устроена.

— Яакко Пентинпойка Илкка! — выкрикнул Абрахам Мелькиорссон, фогт Похьянмаа, отправленный на поиски главарей мятежников, которого финны на свой лад Мелкиоринпойкой звали. — Мы знаем, что вы прячетесь там, скотина ты эдакая! Те самые крестьяне, за которых ты так беззаветно ратовал, тебя же продали с потрохами — и сами указали нам, где шайка ваша засела. Выходите и кладите мечи на снег! Иначе мы убьём всех в окрестностях Кюрё, а вас самих живьём зажарим в этом амбаре.

Яакко по очереди заглянул в глаза каждому из своих верных товарищей. Пожав им руки, он сглотнул подступивший к горлу ком и произнёс негромко:

— Что ж, братья! Вот и настал час прощания. Видно, из этой мышеловки-хийденкирну нам уж не суждено выбраться. Умрём как мужчины, как и подобает гордым сынам Похьянмаа! Сам Господь ныне призывает нас в своё небесное воинство. Оттуда поможем мы Каарле-херттуа сокрушить тиранию! Верю, что не за горами уже тот день, и битва эта была лишь началом грядущей расплаты, когда Божья правда  восторжествует на земле нашей…

Выйдя наружу и щурясь от яркого дневного света, вожди повстанцев сложили оружие у своих ног.

— Свяжите-ка этих мерзавцев покрепче, — приказал фогт солдатам. — И отправьте сообщение его милости, риксмарску Флемингу: Яакко Илкка схвачен и будет немедленно мною суду предан!

Как только весть об аресте Илкки достигла ставки Флеминга в Пирккала, марски тут же  ответный приказ отправил — живым  пленника к нему для допроса доставить!

Быть может, грозный риксмарск  воображал уже, как показательно и прилюдно будет унижать он своего пленника, а затем, наконец, с наслаждением расправится с тем, кто столь дерзко посмеялся над ним и выставил круглым дураком, сбежав из  подземелья Абоского замка?

Или просто хотел всего лишь ещё раз взглянуть в те упрямые серые глаза, перед тем как палач-скарпрэттаре отсечёт Илкке голову?

Но прежде чем нарочный успел доставить распоряжение риксмарска назад в Кюрё, до фогта дошли сведения, что повстанцы вновь собираются с силами и готовятся прийти на выручку Илкке.

Намеревавшийся было поначалу и сам отослать пленников своих как подарок Флемингу, Мелькиорссон передумал и отменил своё решение, опасаясь, что тех могут отбить по дороге.

Были это всего лишь слухи. Никто не мог прийти на выручку Яакко Илкке. Обескровлен был юг Похьянмаа и только-только разгоралось ещё пламя восстания на севере.

Суд в лице самого фогта был поспешным, как всякое подлое дельце, какое совершают злодеи.  Никак не мог забыть Мелкиоринпойка трусливого бегства своего в самом начале войны Илкки.

Шестерых обвиняемых в бунте против короны и мятеже  единолично приговорил он к смерти четвертованием с отсечением головы.

В 27 день таммикуу 1597 года близ старой каменной церкви в Кюрё на острове Контсансаари посреди замёрзшей реки Кюрёнйоки собрались для казни вождей восстания сам Абрахам Мелькиорссон, его солдаты и некоторые крестьяне, согнанные силой, дабы лицезреть, как суровая кара вот-вот обрушится на головы несчастных.

Однако, когда развязка, казалось, уже близка была, вдруг непредвиденная заминка возникла. Выяснилось, что вынесенный фогтом приговор некому просто исполнить.

Профос пехотной фанике-липпуе, пожав плечами, напрямик и без обиняков заявил Мелькиорссону, что согласно военному уставу Королевства дела невоенные находятся вне его компетенции и исполнять приговор гражданского суда он никоим образом не собирается, даже будучи с ним согласным.

— Проклятье! — воскликнул фогт, поворачиваясь к солдатам. — Плачу серебром тому, кто вызовется побыть нынче один день всего палачом-скарпрэттером.

Но те лишь усмехались и отрицательно крутили головами в ответ, прячась за спинами товарищей:

— Одно дело как бы — это в бою убивать, тут и спору нет... Но совсем другое — становиться заплечных дел мастером! Ведь на должность королевского палача высочайшим повелением назначаются. А иначе, мы мясники просто!

Тогда Мелькиорссон взор свой на толпу крестьян обратил.

— Ты! — воскликнул он, уперев палец в одного из бондов. — Я знаю тебя! Ведь ты был соседом этого чёртова Илкки. Как там тебя? Пентти...

— Пентти Поссе, ваша милость, — услужливо поклонился тот, стаскивая с головы шапку.

— Вот этот кошель, звонких далеров полный, твой будет, как и освобождение от налогов на три года, если согласишься ты волю мою и приговор над этими подлецами исполнить!

— Что же, херр фогде, Илкка меня силой понудил в армию свою вступить... Едва жизни из-за него не лишился! Да и в былое время всё на мои земли зарился. Поделом ему. Я согласен!

Раздетый до пояса Яакко Илкка, привязанный к лежащему на снегу большому колесу, как и другие его товарищи, повернул голову в сторону Поссе и Мелькиорссона и презрительно плюнул.

Вначале фогт приказал каждому из приговорённых размозжить молотом кости ног и рук. После чего Пентти Поссе отсёк им правые руки — правые, в которых они держали оружие, поднятое против власти короля Сигизмунда и наместника его в Остерланде Класа Флеминга!

Отрубленные части тел раскладывали на сене в повозке так, чтобы все присутствующие могли видеть их.

Наконец, добровольный палач отрезал головы мучеников, прекратив тем самым нечеловеческие их страдания.

В 29 день таммикуу порученец Флеминга доставил, наконец, приказ в Кюрё, запрещающий Мелькиорссону устраивать расправу над Илккой и требующий доставки пленников в Пирккалу для допроса самим марски.

Тело Илкки тем временем перевезли в Илмайоки, где выставили на всеобщее обозрение у местной кирхи.

Останки Олли Оллинпойки, Мауно Виника и Юрьё Контсаса прибили гвоздями к дверям кирхи в Кюрё.

Спустя какое-то время крестьяне, испросив у фогта дозволения, устроили им скромные похороны...

Трупы Пентти Пири из Алахярмя и Аабрахама Пернуна развезли по их приходам, чтобы бросить там на дорогу перед кирхами.

Сыновьям Яакко, однако, удалось спастись.

Микко — старший сын от покойной жены Яакко, стал хозяином Илккалы после казни отца. В 1614 году состоял он риттаром в личной гвардии короля Густава II Адольфа во время новой войны Швеции с Рюсландом, служил судебным приставом в епископате, а в 1624 году избран был членом сейма Остроботнии.

Пройдёт совсем немного времени, когда сбудутся все предсказания Яакко Илкки…

Семнадцатилетний сын его от второй жены — Йоосеф, бок о бок сражавшийся вместе с ним в Войне дубин, будет удостоен славы и почестей вместо погибшего от руки палача отца своего. А ещё много лет спустя Йоосеф Яакконпойка Илкка из Илмайоки однажды даже станет бургомистром и будет управлять долго и справедливо.

Пережив пять королей и королев, оставит он этот мир в 1668 году убелённым сединами старцем в окружении многочисленных и благодарных потомков.