Мыльный пузырь Глава 45

Начало здесь http://proza.ru/2024/08/31/817

Речь, которую произнёс Жюль Селестрро, будучи вызванным свидетелем в суд по делу Ларри Щитила и в его защиту, была во истину вдохновляющей. Когда судья провозгласил его имя, Жюль поднялся из зала, будто из глубокой тени. Пока он говорил, в зале суда стояла тягучая тишина, и даже лампы под потолком, казалось, слушали его.

- Господа присяжные, - начал он, разыграв неуверенность и смущение, смешанное с внутренней прямотой, которая рождается не из смелости, а из необходимости. - Я не юрист, не оратор, не человек, привыкший говорить громко. Я всего лишь тот, кто видел правду – ту самую, которую сейчас пытаются утопить в бумагах, подписях и чужих интересах. Я был в тот день на месте событий. Я видел, как полицейские, что должны защищать закон, искали не истину, а удобного виновного. Видел, как они отворачивались от фактов, будто от света, который может обжечь глаза. Этот человек, которого вы сейчас судите, Ларри Щитил, не преступник. Преступление – то, что совершается здесь, когда честного человека пытаются сломать ради отчёта, ради галочки, ради чьей;то карьеры. Я прошу вас не верить тем, кто продаёт истину за страх и выгоду. Не верить тем, кто прячет свои ошибки за чужой судьбой. Посмотрите на Ларри. Он не прячется, не лжёт, не умоляет. Он просто стоит и ждёт, когда вы увидите то, что видел я: невиновность, простую и ясную, как утренний воздух. Если вы сегодня осудите его – вы осудите не человека, а саму возможность бороться за своё достоинство в этом городе и защищать жизнь своих детей, как сделал Ларри, выстрелив в собак, которые угрожали его ребёнку. Я свидетель. И я говорю: он невиновен. А если правда всё ещё имеет вес – пусть она прозвучит громче, чем их ложь…

По мере того, как произносил речь, Жюль говорил всё громче. И вот уже его слова падали тяжело, как дождь на каменную мостовую. Судья чуть наклонился вперёд, полицейские в углу напряглись, будто их разоблачили публично. А подсудимый впервые поднял глаза – и в них мелькнула надежда, тонкая, как свет от приоткрытой двери. И вскоре эта надежда превратилась в уверенность. Да уж, Антос-Эммануэль умел производить впечатление на публику, и это делал мастерски.

Когда председательствующий судья огласил оправдательный приговор, Жюля, как главного свидетеля, предоставившего для оправдания невиновного не только свидетельские показания, но и видеоматериалы, толпа на радостях вынесла из зала суда на руках. В интернете ему приходили восторженные комментарии. И он в один день стал чуть ли не знаменитостью. Все кругом повторяли его имя. Но восхищений и поздравлений он не стал слушать, чем всех безмерно удивил, а вдруг внезапно исчез, сбежав от журналистов, удалившись в неизвестном направлении. Впрочем, подобное поведение было вполне в духе Антоса-Эммануэля – парня-загадки, проживающего сразу несколько жизней, и потому никого не впускающего в свой мир.

Тем временем два известных нам парня снова разбили палатку на берегу моря, на этот раз среди старинных развалин века двенадцатого. Ведь после того, как Антоса-Эммануэля уволили из переводчиков, деньги им теперь приходилось экономить. Потому и на постой сейчас они расположились на открытом воздухе. А закончив свою работу, присели отдохнуть. Ветер с моря играл их волосами, а волны нежно разбивались о песчаный берег. Да, то место, которое выбрали для своей стоянки Нико со своим загадочным приятелем, казалось наилучшим, чтобы сбежать от повседневной суеты и окунуться в красоту дикой природы. И главное, кругом не было ни души, поскольку их теперешняя стоянка располагалась весьма далеко от каких-либо поселений.

Нико Стюиль, которому было семнадцать, представал перед окружающими парнем с лёгкой небрежностью в облике, красноречиво говорившем о его уличном происхождении. Его взгляд казался смелым, в глазах светилось озорство, в волосах наблюдалась постоянная растрёпанность. А растительность на его лице предавала ему взрослости, кою он очень хотел в себе изобразить, дабы добиться авторитета в глазах сверстников и женского внимания.
Как правило, на его одежде постоянно наблюдались следы самых разнообразных уличных приключений – маленькие дырки и потертости, но это только добавляло ему шарма. На шее и запястьях он нередко носил браслеты из кожи и дерева, что делало его похожим на дикаря. На ногах – старые, но крепкие кроссовки, которые видели немало дорог. Его походка — уверенная и чуть небрежная, с легким налетом безразличия к окружающему миру. Он двигался с грацией льва, будто был готов в любой момент вступить в схватку с появившимся неведомо откуда противником. В его движениях чувствовалась внутренняя сила и спокойствие, которые привлекали к нему окружающих. Его характер вмещал в себя харизму и решительность. При необходимости он умел вдохновлять окружающую его компанию, вести за собой и находить выходы из сложных ситуаций. В разговоре он чаще всего был прямолинеен и не терпел лжи, что делало его уважаемым среди своих сверстников. Часто он бывал груб, но в то же время ему совсем не чужды оказывались доброта и стремление к справедливости, а также забота о своих друзьях и защита их при необходимости плечом к плечу. Потому-то он и сделал то, то сделал для Антоса-Эммануэля.

Он родился в припортовом посёлке и всю свою жизнь от самого рождения прожил с родителями в общежитии от профсоюза портовых грузчиков в полнейшей нищете. Отец у него был чернорабочим, а мать и бабушка – работали в нелегальном швейном цеху, где производили не только одежду, но всякие разные бусы и дешёвые безделушки. Изредка у них в семье появлялись большие деньги от какой-то удачно проведённой контрабандистами преступной схемы. Но и они очень быстро вылетали в трубу – уходя на всякую ерунду. А чаще всего его отец их просто пропивал. И дальше вся семья опять еле сводила концы с концами. Так было всегда: с момента его рождения и по сей день. Правда теперь-то он вырос и сам нередко подрабатывал то здесь, то там. Хотя всё своё детство только и делал, что слонялся по улицам с шайкой хулиганов, среди которых всегда был заводилой, за что и стоял до сих пор на учёте в местном полицейском участке, как неблагонадёжный несовершеннолетний хулиган.
Также неблагонадёжным у служителей закона числился и его отец, и его дед, и его прадед. Нико подозревал, что и его сын, если он будет когда-нибудь, станет хулиганом, а потом – или подворовывающим грузчиком или контрабандистом, деньги которых как легко приходят, так и уходят потом на ветер. Потому где-то лет в шестнадцать Нико понял, что на родителей ему надеяться незачем, потому искал свои доходы пока что честные… ну то есть приблизительно. Но все эти доходы лишь временно наполняли его карманы и там обычно не задерживались.

«Потому рано или поздно, очень может статься, мне захочется больших и лёгких денег, - рассуждал про себя он, подсчитывая последнюю мелочь, что у него оставалась. - И я покачусь по проторенной дорожке своего деда и отца. Хорошо, если не своего дяди, ведь он-то сидит в тюрьме, как и двое моих двоюродных братьев. И все мои потомки, наверняка, повторят мою судьбу и судьбу моих родственников и будут делать то же самое. Тут любая цыганка-сербиянка не рискует ошибиться. Вот и всё».

- Послушай, Грандескки, а у меня к тебе ещё один вопрос, - немного поразмыслив над превратностями судьбы, Нико вдруг решился выяснить ещё кое-что, что не давало ему покоя. – Я понял уже, что образ принца Эммануэля – эта та роль, которую тебе навязало общество и ты вынужден был её играть. Понял также и про проклятье. И про то, что тебе, как актёру по жизни, не всегда возможно выбирать: какие играть роли. Но всё-таки до конца не понимаю. Ведь сам для себя придумывая Эммануэля, ты бы мог не делать из него такого уж шута. А тут получается, что ты сам как бы над собой издеваешься. Зачем?

- Здесь есть много причин, Циклом, - с охотой откликнулся на его вопрос Антос-Эммануэль. - Во-первых, делаю я это в насмешку над всем миром. А без юмора вообще жить невозможно, слишком трагично получается. Лучше прищурить один глаз как Ильюль-Нюсю, чтобы не замечать жизненных неприятностей. И когда я смеюсь над миром и над собой, у меня появляется вдохновения. А если вдохновения нет, то актёру и играть свою роль невозможно. Не выходит. Я уже пробовал играть серьёзного и во всём идеального принца, как и требовали мои педагоги, но у меня ничего не получалось.
Но есть и другие причины.
Да будет тебе известно, что политики и люди публичные нередко, создавая себе имидж-образ, нарочно делают себя немного смешными и нелепыми. Потому что нелепость – это инструмент власти. Она делает публичного человека ближе, заметнее и безопаснее для аудитории – что всего лишь иллюзия и хитрость конечно же. Человек, который выглядит чуть странно, выделяется среди десятков одинаковых лиц. Необычные жесты, нелепый аксессуар, странная причёска – всё это превращается в маркер памяти. Публика может забыть программу политического деятеля и ничего не смыслить в его политике, но его образ, если он яркий, она не забудет никогда.
Немного смешной публичный человек кажется окружающим «своим», даже если он держится высокомерно. Люди видят: он не идеален – значит, его проще любить. Это создаёт иллюзию искренности и человечности, даже если всё тщательно рассчитано и лицемерно по своей сути.
Когда человек делает что;то нелепое, он контролирует повестку. Люди обсуждают его шляпу, жест, фразу, а не те сложные вопросы, которые он предпочёл бы отвести в тень. Это мягкая форма манипуляции: внимание уходит туда, куда его желаешь направить.
Нелепость – это почти фольклор. Она рождает истории, анекдоты, мемы, легенды. А легенды – это топливо для популярности. Публичный человек становится персонажем, а персонажи живут дольше, чем политические доктрины.
Если человек выглядит чуть смешно, его ошибки воспринимаются мягче. «Ну он такой… своеобразный», - на всё отвечают люди и их критика смягчается. Нелепость – это щит, который работает лучше, чем строгий авторитет.
А если посмотреть глубже, нелепость – это форма контролируемой уязвимости. Публичный человек показывает слабость, но только ту, которую сам выбрал. Это как трещина на маске, которая делает маску убедительнее. Такой человек выходит к людям не как статуя власти – а как артист, который точно знает: немного нелепости – его лучший трюк.

Представь себе такую сцену: вечерняя площадь в Ноттингеме дышит тёплым июльским воздухом. Лампы над сценой дрожат, как будто сами волнуются. Толпа ждёт – настороженно скучая, готовая зевнуть. И вот он появляется – нестандартный политик.
Он высокий, важный, но… с нелепым маленьким зонтиком в руках. Зонтик ярко;жёлтый, детский, с нарисованным смайликом. Небо чистое, дождя нет. Толпа сначала не понимает, потом– хохочет. Политик делает паузу, будто смущён, но это смущение отрепетировано до миллиметра. Он поднимает зонтик, как трофей, и говорит:
«Я знаю, что дождя нет. Но иногда нам всем нужен маленький зонтик – от слишком серьёзной жизни».
Толпа снова смеётся, но уже иначе – теплее. Политик ловит этот момент, как опытный фокусник ловит свет. Дальше он нарочно спотыкается о край сцены – легко, почти танцевально. Толпа ахает, артист выравнивается, делает комичный поклон. И в этот миг его слова, даже самые острые, проходят мягче, чем должны.
Политик рассказывает о сложных вещах – о налогах, о реформах – но делает это, держа в руках нелепый зонтик, который стал мостиком между ним и людьми. Каждый жест – чуть преувеличен, чуть смешон. Каждая пауза – рассчитана. Каждая улыбка – как вспышка света в старом кино. И вот уже толпа не слушает программу – она слушает политика. Потому что он стал персонажем, а персонажей любят.
Каков внутренний смысл этой сцены. Нелепость здесь – не ошибка, а инструмент. Она превращает политика в безопасного, понятного, почти домашнего героя, которому можно доверять. Он управляет эмоцией толпы так же точно, как музыкант управляет ритмом.

А теперь перейдём за кулисы этой сцены – туда, где нелепость обнажает свою суть,
снимает маску случайности и становится оружием, чем и было изначально.
Сцена: политик обсуждает свою нелепость с помощником
За кулисами стоит полумрак – лампы дрожат, как старые свечи, а на столе лежит тот самый жёлтый зонтик со смайликом. Политик снимает пиджак, выдыхает, будто сбрасывает с плеч роль, и садится в глубокое кресло. Помощник уже ждёт – тонкий, внимательный, с блокнотом, который он держит как щит.
Политик берёт зонтик, вертит его в руках.
«Ну?» — спрашивает он, не поднимая глаз.
Помощник делает шаг ближе.
«Сработало. Толпа была ваша. Смех — мягкий, тёплый. Вы стали ближе».
Политик усмехается.
«Иногда мне кажется, что я превращаюсь в циркового артиста».
«Это не цирк, - отвечает помощник, чуть наклоняясь. – Это стратегия. Люди боятся серьёзности. А нелепость… она обезоруживает».
Политик поднимает взгляд – усталый, но хитрый.
«Ты видел, как они слушали? Я говорил о налогах, а они смотрели на зонтик. И всё принимали легче».
Помощник кивает.
«Вы дали им повод улыбнуться. А человек, который заставил улыбнуться, может сказать почти всё».
Политик закрывает зонтик, щёлкнув замком.
«Значит, продолжаем?»
Помощник делает паузу — короткую, как вдох перед прыжком.
«Продолжаем. Но в следующий раз…, — он открывает блокнот, - может быть, не зонтик. У нас есть идеи. Нелепость должна быть свежей».
Политик смеётся тихо, почти по;домашнему.
«Ты превращаешь меня в легенду, знаешь?»
«Я просто помогаю вам быть тем, кем вы хотите казаться», — отвечает помощник.
И в этой фразе – вся правда их союза.
Политик встаёт, кладёт зонтик на стол, как символ, который отработал своё. Свет за кулисами становится чуть ярче, будто сцена сама слушает их разговор.
«Хорошо, - говорит политик. - В следующий раз удивим их ещё сильнее».
Помощник закрывает блокнот.
«Удивим. Но аккуратно. Нелепость – тонкая материя».
И они уходят в коридор, где пахнет пылью, кофе и будущими трюками.

- Да, вот тебе и политика, - пробормотал Нико, почёсывая у себя в затылке.

- Кстати, и чудаковатая широкополая шляпа Жюля - это тоже своего рода маленький трюк-нелепость. 

Под светом уходящего солнца брезент палатки радужно переливался в лучах заката. На какое-то время разговор двух парней зашёл совсем в другую сторону от обсуждения каких-то судьбоносных тем, и они смеялись, вспоминая прошлые приключения своего детства. После ещё раз, как следует, подтянули верёвки своей палатки – так, на всякий случай. Когда же всё было готово и установленное ими жилище оказалось окончательно благоустроено, чтобы принять их на ночь, парни преступили к готовке ужина.
Они собрали сухие ветки и разожгли костёр. Огонь заплясал, разгоняя вечернюю прохладу. Нико ловко нарезал овощи и мясо, а тем временем Антос следил за пламенем, чтобы оно не угасло. Вскоре запахи жарящегося на костре ужина смешались с подсоленным морским воздухом, создавая столь незабываемую, но всё-таки так знакомую им уже атмосферу спокойствия и уютного уголка среди дикой природы.
Когда еда была готова, два друга сели на сложенные из камней скамейки и преступили к трапезе. Их лица освещались мерцанием огня, а голоса терялись среди звуков природы. И как всегда в такие минуты, время остановилось, и только звезды и луна стали свидетелями их уединенного общения близь берега моря.
А после того они улеглись у костра, рассматривая ночное небо, которое, казалось, простиралось бесконечно. Они делились историями и мечтами, наслаждаясь редким моментом спокойствия и свободы. Их смех и разговоры продолжали растворяться в тихих звуках ночи, а огонь медленно затухал, согревая их души и сердца.

– Послушай, Грандескки, а ты никогда не делился, - вдруг спросил Нико. - А как ты пережил своё свержение? Трудно тебе пришлось? Не скучаешь по дворцовой жизни?

- Да даже не знаю, - пожал плечами Антос-Эммануэль. – Конечно совру, если скажу, что совсем не переживаю. Когда старая жизнь рушится – невозможно, чтобы это совсем не произвело бы на тебя впечатления. В некотором смысле это была для меня трагедия. Но, с другой стороны, сам подумай, если бы мне нравилась дворцовая жизнь, разве бы я регулярно убегал из дома? Мне кажется, рано или поздно я привыкну, приспособлюсь к новой жизни. Даже, возможно, спустя годы, буду думать, что всё, что случилось, было к лучшему.

- А как с тобой это произошло? Я имею ввиду тот день, вернее ночь на 11 февраля, когда и случился переворот. Ты сильно напугался?

- В ночь на 11 февраля я уже был далеко от столицы. То есть мы с матерью, братом и сестрой уехали на остров ХХ-13 накануне вечером. 10 февраля мой отец, тогда ещё король, начал свой деловой день, как обычно. Только вот во второй половине дня куда-то подевался, как провалился пропадом, его секретарь. А телефоны молчали, как убитые. Тогда мой королевский папа, почуяв неладное, начал звонить одному за другим министрам, депутатам, генералам и членам правительства, а они все ему дружно отвечали, что заняты – мол, перезвоните позже. А некоторые вообще звонки сбрасывали. После этого отец и сказал моей матери: «Лис, пакуй чемоданы. Я не хочу тебя пугать, но, похоже, что в нашем государстве намечается маленький бунт». И отправил нас на остров ХХ-13. Сам, конечно, остался, потому что негоже куда-то сбегать королю. А в эту же ночь, буквально через час после нашего отъезда, его и арестовали.

- А как это король так сразу догадался о перевороте? Только потому, что министры и генералы говорили ему, что заняты? Но может, они и правда были заняты?

Антос-Эммануэль расхохотался.

- С точки зрения принца твой вопрос очень наивный, Нико. Для королей их подчинённые не могут быть «просто заняты». Это короли могут быть заняты для всех. Если для короля кто-то занят, значит он – уже не король, понятно? Вот и вся логика. Что тут догадываться?

- И всё-таки я не понимаю, как так можно было почувствовать переворот. Ну исчез секретарь – может, у него живот скрутило. А телефоны молчали, потому что сломались.

- Ну, даже не знаю, как это тебе лучше объяснить. Вот как контрабандист чувствует, что ему на хвост сели шпики? Шестым чувством. Так и короли чувствуют перевороты. Это у них в генетике.

- Значит, для короля никто из подчинённых не может быть занят? А если кто-то занят, то он уже не король.

- Это называется субординация.

- И это так серьёзно – ваша субординация?

- Конечно. У общества есть свои законы, их нельзя нарушать. Вот мой отец нарушил эти правила – женился на женщине без роду, без племени и сделал её сына своим наследником. И как не пытались уладить это дело, так в конце концов и получили переворот.

- Но почему?

- Вот представь, ты всегда считался лидером в своей хулиганской компании в детстве. А если бы кто-то из твоих ребят, что почитали беспрекословно тебя за вожака, пришёл однажды, привёл с собой своего старшего брата и сказал бы тебе: «Он круче тебя, потому теперь и ты, и все остальные будут его слушаться». Что бы ты сделал?

- Как что? Двинул бы с разлёту сразу в глаз этому чужаку. А потом бы мы дрались бы до тех пор, пока один из нас не победил бы другого. И победитель бы и стал вожаком. Всё здесь просто.

- Правильно. Это законы стихийной стаи. Подобное даже не люди придумали, и даже не наши дикие человекоподобные предки. Это глубоко в генетике. И понимая это, ты ещё задаёшь вопрос: так ли это серьёзно – субординация. На чём держалась в нашей стране власть короля – на вековых традициях. И что, ты думаешь, что, если король, грубо порушив эти традиции, женится на первой попавшейся женщине и поставит её королевой над всеми, никто в этом обществе не будет с ней «драться»? Так просто все согласятся и разойдутся, а дальше жизнь будет такая же, как и раньше? Что эти надутые министры, напыщенные генералы и всё гордое высшее общество ничего на это не сделают и не скажут? Конечно же, нет.

- И какие, по-твоему, у короля могли быть мотивы, чтобы жениться на простолюдинке – твоей матери? Если это не шантаж, не давление, не политические интриги или тёмные расчёты конечно. Но откинем пока все жуткие версии. Возможно, конечно, любовь. Я это понимаю. Но если Гессор Грандескки влюбился в простую девушку, то почему не сделал просто своей любовницей? Не знаю, как на самом деле, но вот во всяких книжках фавориток у королей, хоть отбавляй. Не на всех же они женятся.

- Какие, спрашиваешь, мотивы, если не шантаж, не давление, не политические интриги и тёмные расчёты? Точно я не знаю, конечно. Но есть одно предположение.

Продолжение здесь http://proza.ru/2024/10/25/145