История Юхана Крэилла, риттара из Алиски. Часть 4

ЗАРЕВО В РАУТАЛАММИ

«Хребтом», «гребнем» зимы – «талвенселка» или «талвенхарья» – называли середину месяца tammikuu, шведского Januari, изображая это время года в своих рисунках в виде изогнутого лука.

В пору «захребетных дней и сухарей», когда, наконец, наступал перелом в долгой и суровой зиме, в домах пересчитывались припасы еды в погребах и корма для скота в амбарах.

Две трети хлеба и половина всех кормовых запасов должно было остаться у всякого рачительного хозяина, чтобы до следующего урожая продержаться!

Только в промозглом и ветреном таммикуу 1597 года нечего пересчитывать уже было. Ведь закрома все, подобно туче налетевшей саранчи, вчистую опустошили шайки-huovijoukkot Класа Флеминга.

Призрак голода все явственнее маячил над целыми деревнями и приходскими общинами.

Ни зернышка не оставалось и в прежде зажиточных домах на юге и в самом сердце Хяме, чтобы бросить весной во вспаханную плодородную землю.

В былые времена отправились бы охотники в лесные чащи в поисках дичи, а рыболовы вышли на озера за дарами духов лесов и вод.

Но еще король Кустаа Вааса объявил бескрайние необитаемые леса Хяме собственностью короны. За ловлю же лосося и тайменя требовалось компенсацию уплатить фогту! Ведь и рыбная ловля исключительным правом короны являлась – с тех самых пор, как Кустаа Вааса лишил народ Хяме права на неё, Водный регалий установив.

Лишь викарию Йясмя на западном берегу Пяйянне удавалось ещё сохранить за собой права на свои исконные воды для лова.

Не выдержал, надломился пополам хребет зимы 1597 года... Последним днём в жизни сотен крестьян Хямеэнмаа – шведского Тавастланда – стало 14 января-таммикуу.

В приходе Рауталамми, что на севере Хяме, здешние крестьяне, в большинстве своем - переселенцы из Саво, не раз поднимались на борьбу с угнетателями и произволом.

Еще в 1589 году явлено было первое знамение грядущего мятежа. В то время некий  Хеикки Хииронен из дома Уурайнен в Кууккаярви собрал вокруг себя ватагу храбрецов,  вооружив их мечами и луками.

– Почему мы, свободные люди, должны терпеть столько несправедливости от сильных мира сего? Мало нам было жестоких набегов рюссят и карьялайстен на наши земли, так еще свои же аатели-богатеи так и зарятся на наши угодья, чтобы самим взимать с нас налоги! – возглашал Хииронен под одобрительные возгласы своих внимавших ему сотоварищей.

До кровопролития тогда не дошло, но местный фогт-воути все же счел целесообразным  Хеикки под стражу поместить, а прочих бунтовщиков штрафам подвергнуть.

В течение 1592 года и особенно в конце его, когда основные сражения «Питкя виха»  уже позади были, солдаты-sotamiehet все прибывали и прибывали в Рауталамми, устраивая  «замковые лагеря» и требуя от крестьян уплаты налогов на своё содержание.

Тогда-то в деревнях северо-запада - Калавастинге, Кивиярви и Саари, что в окрестностях Саариярви, - начались те волнения, что названы впоследствии  «первым восстанием в Рауталамми» были.

В канун Рождества 1592 года посреди ночи напали разъяренные крестьяне на отряд huovi Ханну Ниилонпойки, который был частью риттарфаны Уппланда, обезглавив его самого и некоторых sotamiehet. Те из риттаров, которым удалось бежать, также вскоре были пойманы и убиты – связанных, спустили их крестьяне под лёд озера.

Однако, выступление было быстро подавлено. Восставшие крестьяне в леса бежали, но многих также убили.

В память погибших тех санкарейден-героев сложили в народе и пели песню:

«Добрые люди из Кивиярви,
 Из Калавастинга рать храбрецов,
Вышли отважно к деревне Саари,
Чтоб в битве там встретить солдат-наглецов!»

Хотя многие всадники-huovit сами из maalaisten происходили, отношения их с крестьянами всегда оставались плохими.

Подобно сухому пороху в погребе-руутиварасто в ожидании всего одной искры, чтобы взрывом разнести всё в щепки, мятежные настроения в Рауталамми готовы были вот-вот снова полыхнуть грозным заревом пожара над Хяме.

Искрой такой в рождественский месяц йоулукуу 1596 года стало известие о восстании в Южном Похъянмаа, принесённое Пентти Пири и Мартти Туомалой — посланцами самого нуийяпяалликко Яакко Илкки.

Отовсюду из окрестных деревень начали стекаться разгневанные произволом солдат-huovit крестьяне в Рауталамми — под знамя вставшего во главе них Матти Лейнонена.

Вечно прежде ссорившиеся меж собой хямяйсет и саволайсет плечом к плечу вставали теперь в ряды восставших — так сплотила всех воедино общая беда и общее дело!

- Двинемся на юг, объединимся с армией Илкки! – Кричали повстанцы, потрясая оружием. –  Покажем «хуови» Ноки-Класа, что мы свободные люди, а не безропотное и покорное овечье стадо! Элякёон Каарле-херттуа! Да здравствует герцог Карл!

По дороге из Рауталамми к повстанцам Матти Лейнонена присоединились и многие крестьяне из Похъянмаа. Силы росли по мере продвижения этой маленькой армии через области Сюсмя и Йясмя, ухабистый Кухмойнен в землях Хяме и долину Падасйоки.

Встал в ряды повстанцев даже викарий из Лаукаа - Ээрик Маркуспенпойка. 

- Должен ведь кто-то позаботиться и о душах детей Христовых! - смиренно опустив очи долу, говорил он.

Небольшие военные гарнизоны при одном только приближении крестьянского войска бежали, не вступая в бой и бросая обозы награбленного в деревнях солдатами.

Те же отряды, что отправились на усмирение бунтовщиков, сами были вынуждены отступить после нескольких коротких стычек.

Однако, когда силы повстанцев, двумя колоннами шедшие на юг вдоль обеих берегов Пяйянне - огибая озеро с востока и по озерному льду на западе, достигли Асиккала, до них дошла скорбная весть о поражении армии Илкки при Нокиа.

Да еще и здешние крестьяне, напуганные зловещими слухами о кровавой резне, устроенной Флемингом, отказались присоединиться к восставшим и оказать им помощь.

Тогда Матти Лейнонен приказал снова повернуть на север.


ИВАР ТАВАСТ

После разгрома крестьянской армии при Нокиа разобраться с восставшими по призыву Яакко Илкки крестьянами Хяме отправлен был Класом Флемингом один молодой хёфвидсман — Ивар Таваст.

Дерзкий и высокомерный, ещё не достигший и тридцатилетия, Иивари Арвидинпойка Тавасти был единственным сыном близкого сподвижника Понтуса Делагарди в его походах против Рюсланда — Арвида Хенрикинпойки, взявшего себе прозвище «Таваст» и удостоенного оного при причислении своём к дворянству, и Маргареты Мартинтютяр.

Дед Ивара по отцовской линии — Хенрик Якобинпойка Каас, занимал должность воути, то бишь фогта в Хямеэнлинне, владея обширными поместьями Окерла, Хаухон Коккала и усадьбой Хакиала.

Как командующий пехотой — «нихтипяалликко» в шведской армии, сам Арвид Таваст лишь в 1588 году, после десяти лет службы был удостоен дворянства-рялсси. Но следует помнить, что военный фрельс не был тогда наследственным для нетитулованных дворян.

Юный же отпрыск Тавастов особых надежд на приумножение родового достояния не подавал и ровным счётом никакими талантами, кроме пристрастия своего к выпивке и разгульной жизни, не блистал совершенно.

В 1591 году некоторое время проучился Ивар Арвидинпойка, именуемый на шведский манер Иваром Арвидссоном, в университете Кёнигсберга, куда отправлен родителями был ума-разума набираться — подальше от разнузданной компании дружков-собутыльников.

Но не только степени никакой не получил, спуская отцовские денежки на кутежи в кабаках и беспутство в блудных домах-hurenhaus, а вскорости и вовсе из альма-матер отчислен был — за беспробудное пьянство, леность к наукам, исключительное тупоумие и непрестанные рапирные схватки-kampffechten, что вспыхивали среди спесивых студентов.

По возвращении повесы в родные пенаты вконец расстроенный отец решил было, что военная карьера как нельзя лучше поспособствует воспитанию из его наследника истинного мужчины, пристроив Ивара квартермейстером кавалерийского флага старого боевого друга своего Аксели Курки.

Быстро сообразив, что для успешного продвижения по службе прежде всего необходимы две вещи: во-первых, к вышестоящим командирам как можно ближе держаться и всем желаниям их угождать, а во-вторых, всегда помнить, что главную ценность имеет лишь твоя собственная шкура, в то время как жизни солдат и тем более врагов — и фирки ломаного не стоят.

Таким образом, благополучно избежав участия своего в кровавых сражениях последнего этапа войны с Рюсландом, в обмен на кавалерийскую службу уже в 1592 году и сам Ивар удостоился фре;льса. Благодаря связям и вопреки всем обычаям и законам королевства — на три фермы сразу!

Своей резиденцией выбрал он поместье Карсби в Тенхоле. Также принадлежала юному Тавасту и усадьба Коскен в Курьяла.

Спустя же ещё четыре года он — к великой радости отца своего — окончательно остепенился и удачно сочетался браком с Катариной Финке, дочерью хёфвидсмана замка Тавастегус — Стена Густавссона Финке.

Никогда сам не знавший крестьянского труда, питал Ивар глубокое отвращение и презрение к вечно воняющим навозом крестьянам-талонпойят!

Может, именно благодаря жестокости своей в отношении крестьян, с которых с одинаковым наслаждением готов был сдирать и налоги, и шкуру, выбран он был Класом Флемингом для этого поручения. В котором и сам видел для себя прекрасную возможность, наконец, в полной мере проявить свои истинные способности и скрытые таланты.

Вдобавок всё ещё кипело и клокотало в душе страстное желание поквитаться за горечь недавнего унижения, испытанного им в битве при Пирккале.

Тогда дубинщики Яакко Илкки наголову разбили высланные из Тавастегуса на подавление бунта войска Кнута Йеннссона Курки.

Ивар, будучи алипяалликкё — заместителем Курки, едва сам избежал позорного плена и вынужден был поспешно от вооружённых одними дубинами и луками крестьян бегством спасаться.

Конечно, всего через несколько дней вместе с главнокомандующим Класом Флемингом самое деятельное участие принял он в победоносной битве при Нокиа. И даже сам марски обратил внимание на его усердие. Немало бунтовщиков изрубил Ивар! Но жажда отмщения и крови всё ещё не были удовлетворены сполна.

На сей же раз всё должно будет иначе сложиться, чем при Пирккале было. Ивар Таваст намеревался проявить себя перед Класом Флемингом во всей своей воинской доблести.


ПОДЛОСТЬ И СЛАВА

Около четырёх сотен повстанцев-maalaiset заняли оборону на землях поместья Верхо в деревне Нюйстеля, близ Падасйоки, которую король Юхан III пожаловал в 1569 году как имение-рялсси верному слуге своему Ивару Маунунпойке из Саркилахти. Ивар тот, спустя семь лет, после пьяной ссоры зарублен был мечом в поединке Арвидом Стенбоком в Турку. Владение же рялсси перешло ко вдове его, Элин Курки.

В распоряжении крестьян Лейнонена имелось даже десятка два аркебуз-хакапюссю, захваченных ими у солдат.

Тем временем риксмарск Клас Флеминг основные силы своей армии из-под Нокиа перебросил к замку Капатуосия, что возвышается на холме в Холлола на берегу Весиярви.

Оттуда уже грозный командующий отправил флаг-риттарфану Иваста Таваста и всадников-huovi Аксели Курки разобраться с засевшими в Нюйстеля бунтовщиками.

— Они идут! Они идут! — дозорный-vartija с кирхи на церковном холме, как было условлено, замахал цветным одеялом в воздухе.

— Отлично. Пусть идут. Устроим им достойную встречу, — проговорил Матти Лейнонен. — Всем приготовиться! Покажем huovi, на что мы способны.

Громогласное «Toteen! Herran nimeen!» — «Да будет так! Во славу Господа!» — от воздвигнутых и замаскированных в рыхлом снегу баррикад из поваленных деревьев и сложенных из камней редутов было ему ответом.

Повстанцы сосредоточили свои силы на холме, возвышающемся над перекрёстком среди поросшей елями и соснами местности по обе стороны дороги к Нюйстеля и усадьбе Верхо от прихода Падасйоки. Удачное расположение господствующей над всей округой позиции позволяло вести даже круговую оборону, делая её практически неприступной.

Напуганные приближением солдат жители Нюйстеля — женщины, дети, старики и не желавшие сражаться крестьяне, собрав свой нехитрый скарб, спешно покинули деревню, дабы укрыться в приходе Падасйоки.

«Солдаты будут думать, что мы засели в деревенских домах и усадьбе, которые они легко смогут окружить и поджечь, — рассуждал про себя Лейнонен. — Ведь сами они поступили бы так же. Поэтому и войска двигаются по нашим следам походным, а не боевым порядком…»

— Фёрбаннат! Пуке! — прорычал Таваст в охватившей его безумной ярости, когда на всадников, будто неведомо откуда, обрушился вдруг целый шквал пуль со стрелами. — Йэвлар, проклятье!

Придорожные холмы и заросли окутались дымом ружейных выстрелов. С лошадей при этом упали сразу несколько ехавших во главе колонны huovit.

Сам Ивар, как водится, следовал в арьергарде, заботясь прежде всего о сохранении собственной жизни. И, как только что оказалось, совсем не напрасно.

— Разворачивайте коней! Перестроиться, тусен дуссин дьэвлар! Пошевеливайтесь, чёрт вас дери, ленивые ублюдки! — осаживая шпорами коня и, резкими рывками поводьев при помощи удил и мундштука калеча рот несчастного животного, раздражённо командовал хёфвидсман.

Раз за разом бросал он своих риттаров на сложенные из камней и брёвен засеки-murros. Раз за разом натыкались атакующие, осыпаемые градом стрел и каменных пуль, на спрятанные под снегом заострённые пики и хитроумные ловушки, путаясь в расставленных тут и там рыболовных сетях и проваливались в ямы с торчащими на дне колышками.

Попытка применить столь излюбленное риттарами караколе, зайдя обороняющимся во фланг и обогнув их с тыла со стороны усадьбы и Киркконмяки, захлебнулась в самом же начале, когда первая шеренга на полном скаку провалилась в замаскированную хворостом и присыпанную снегом канаву.

Вторая же, избегая падения, поспешно развернула коней и вместо того, чтобы выпалить из своих риттарских пистолей, сама угодила под огонь мятежников.

— Лортига бёндер! — разъярённый Таваст скрежетал зубами, изрыгая чудовищные проклятия. — Мерзкий сброд!

— Сын мой! — набравшись смелости, словно взмолился, наконец, капеллан риттарфаны, Хенрик Матинссон Плок, который, втянув голову в плечи и прикрыв от смущения веки, до сего момента лишь с ужасом внимал богохульным выкрикам из уст молодого Таваста. — Сын мой! Дозвольте мне попытаться договориться с этими людьми иначе, чем при помощи оружия и кавалерийских наскоков. Известное дело, насколько набожны эти крестьяне! Хоть дьявол Илкка и совратил их с пути праведного, все они в душе своей наверняка остаются добрыми лютеранами. Уж если и прислушаются к чему, так это к слову пастора… С Божьей помощью стоит попытаться уговорить бунтовщиков сложить оружие.

В уме Ивара при этих словах тут же созрел план, который в случае успеха переговорной миссии капеллана сулил ему несомненный успех и лавры триумфатора.

— Прекрасно, херр Хенрик, благодарю вас за эту подсказку! Ступайте с тем в лагерь нечестивцев и предложите им выбор — пасть ли под огнём пушек, что вот-вот подтянутся нам на подмогу, или сложить оружие и, получив прощение, отправиться на все четыре стороны! И пусть моё слово риттара и ваше пасторское послужат им гарантией этого соглашения.

…Столпившиеся под сенью гигантского валуна, по форме напоминающего круглое навершие булавы, огибая который, дорога делала крутой поворот к Нюйстеля, крестьяне с мрачными лицами слушали велеречивые заверения капеллана.

— Все же справедливые требования ваши, что не учтены настоящим соглашением, могут быть незамедлительно внесены в него с обоюдного согласия уже после вашей сдачи на милость владыки и короля нашего Сигизмунда, наместника его в Финляндии Класа Флеминга и командующего Ивара Таваста! — соловьём разливался капеллан. — Неужто вам так хочется умереть здесь, братья? Вдали от дома, среди этих камней и снегов… И тем обречь ваши грешные души, как нераскаявшихся убийц и разбойников, на вечные адские муки?!

— Что за вранье! — смеясь, воскликнул Матти Лейнонен. — Кто поверит в лживые посулы этого прохвоста Таваста после резни, устроенной «хуови» Флеминга при Нокиа?

Но на сей раз большинство крестьян, утративших уже всякую веру в возможность победы, на призыв своего вождя остаться и продолжать битву ответили гробовым молчанием. Лишь несколько одобрительных возгласов его ближайших соратников раздалось в повисшей в морозном воздухе тишине.

— Друзья! — Хенрик молитвенно сложил на груди руки. — Заклинаю вас именем Господа, распятого за грехи наши! Довольно проливать кровь ближних во Христе! Вы храбро сражались, и слава о вас останется жить вовеки, сложите же теперь оружие, согласитесь на даруемую вам почетную капитуляцию, а после отправляйтесь обратно по домам, к своим семьям! Явите те чистоту и искренность веры для вашего же Спасения, о которых говорит нам и отец наш Лютер!

Упоминание оставшихся в родном Рауталамми семей словно всколыхнуло толпу. По тесно скученным телам пополз говорок:

— Дело толкует херра! Хватит уже, повоевали вдосталь! Лучше рябчик в кулаке, чем десять на ветке…

— Что ж… — опустив глаза, с печалью в голосе проговорил Матти Лейнонен. — Все вы свободные люди. Никого не могу и не стану неволить! Поступайте, как вам велит сердце. Каждый сам выбирает свою судьбу…

С горсткой не поверивших в обещания Хенрика Плока сподвижников, прихватив с собой аркебузы-хакапюссю и запас пороха, направились они под защиту укреплённого лагеря повстанцев в поместье Верхо к северо-востоку от Нюйстеля, что не зря, в числе прочего,  «заслон» означает.

Согласно условиям капитуляции, мятежники должны были оставить всё своё оружие у начала сворачивающей к усадьбе дороги, а затем во главе с викарием Лаукаа — Ээриком Маркуспенпойкой, и в сопровождении капеллана Плока собраться на поле перед Киркконмяки.

Уже начинало смеркаться, когда оживлённая толпа крестьян сгрудилась на обширном лугу перед кирхой, радуясь благополучному исходу.

Викарий вместе с капелланом Хенриком Плоком удалились внутрь церкви, чтобы обсудить дальнейший план действий согласно условиям сдачи.

Первые недоуменные возгласы стали раздаваться, когда в виду сдавшихся и безоружных крестьян появились всадники, взявшие в плотное кольцо заснеженную луговину. Дорога, по которой пришли люди, оказалась отрезанной от усадьбы и бывшего лагеря.

— Вперёд! — негромко скомандовал Таваст, махнув перчаткой риттарам, в нетерпении гарцующим на своих лошадях.

Медленно сужая кольцо, всадники с копьями наперевес двинулись прямо на заколыхавшуюся в смятении массу.

Набирая темп, кони перешли в галоп.

Крики боли и ужаса огласили равнину перед Киркконмяки. Снег в наступающих сумерках, казалось, почернел от крови убитых.

Вскоре всё было кончено. Почти четыреста безжизненных тел, пронзённых остриями риттарских копий, бесформенными грудами лежали теперь по всему полю.

«Кровавым лугом» — Веринииттю — с тех пор стало называться это место.

Выбежавший на ступени деревянной кирхи капеллан, сам ставший белее снега, воздев руки, выкрикнул в отчаянии подъехавшему на коне к церкви и весело улыбающемуся Ивару:

— Что вы наделали, сын мой?

Таваст в ответ только расхохотался:

— Успокойтесь, херр Хенрик! Ваша совесть чиста перед Господом. Да и моя, видит Бог, тоже. Ничего иного эти дети Сатаны не заслуживали. Зато теперь их ждёт самый справедливый суд на свете… Вы должны быть довольны и радоваться, а не укорять меня. Проклятые грешники получили по заслугам!

Викарий Лаукаа молча рухнул на колени рядом с капелланом, закрыв руками лицо.

Лишь Матти Лейнонену и его товарищам удалось ускользнуть незамеченными из лагеря.

— Ну и дурак же этот молодой Таваст! — качая головами, сокрушались некоторые из дворян-аатели, когда известия о кровавой резне в Нюйстеля достигли Або и Выборга. — Да после такого на нас весь простой люд Остеландена ополчится! А уж в руки бунтовщикам точно не попадайся — пощады не будет...

Но командующий Клас Флеминг был доволен.


КАРЬЯЛА: КРОВЬ И ПЕПЕЛ

—  Отец! Отееец! – мчавшаяся во весь опор лошадка с маленькой фигуркой всадника на спине, стремительным галопом, исторгая густые столбы пара широко раскрытыми ноздрями, неслась по оставленному лыжниками свежему следу посреди снежного бездорожья. Сверкающие в лучах солнца искристые фонтаны   выбивались из-под копыт понукаемой шенкелями коняги.

Шедший во главе отряда лыжников Юхан Крэилл замедлился и тревожно оглянулся на зов, машинально положив руку на эфес меча.

Младшего из своих сыновей, Антти, он в этот раз дома решил оставить  - подле жены Хеллы и старухи-матери, после того, как из Метсякюля очередную шайку-huovijoukko, устроившихся на постой было, вышибли с боем.

Забрав оружие сотамиехет, Юхан и его люди немедля отправились в Миккели, как и было условлено во время встречи с Мартти Туомалой - посланцем самого нуийяпяалликко Яакко Илкки из Илмайоки.

Через густые леса по снежной целине, среди скрытого под непрочным настом переплетенья замерзших рек и ручьев, сквозь бескрайние озерные пустыни и покрытые сухими зарослями камыша-руоко болота пролегала дорога. По льду озёр, через замерзшие плесы Руоколахти и Пуумала, добрых два шведских дагсреса занял бы этот путь у королевских гонцов верхами. Для здешних же метсялайсет то были долгих три с половиной пяйвяматки — дня тяжёлого пути с поклажей и волокушами.

Коням, однако, сквозь заросли по глубокому снегу ни за что не пробиться. Любая лошадь, самая выносливая даже, в сугробах увязнет и ноги сломает. Да и на бескрайнем льду Саймы невидимые под снежными шапками майны и промоины на течениях подстерегали повсюду.

Как ни противилось сердце старого кавалериста Юхана Крэилла, а лошадей им пришлось оставить. Теперь на широких лыжах-sukset, подбитых нерпичьим камусом-hylkeennahka, таща за собой на лямках груженые пулки, им предстояло три полноценных дневных перехода и три ночёвки до самого сердца Суур-Саво сделать. Две - на заброшенных попутных хуторках прибрежных, и одну, последнюю, уже на подходе к Миккели. Хотя привычные к тяготам походной жизни они, посмеиваясь, и повторяли частенько, словно подбадривая сами себя и друг друга: «Kuolema kuittaa univelat!» - «Выспимся, когда подохнем!», людям так или иначе отдых был нужен. На четвёртый день, едва солнце поднимется к полудню, должны были места встречи достигнуть.

В конце концов, можно было перехватить выступившее из Миккели войско повстанцев где-нибудь по дороге к Вийпури.

Но едва лыжники   всего на  пару-другую пенинкульм успели отъехать - а одна пенинкульма, как известно, это то расстояние, на котором ещё лай собаки можно расслышать, как их на взмыленной лошади нагнал юный Антти.

- Отец… - искаженное болью лицо мальчишки  казалось белее снега. По щекам от уголков серо-голубых глаз до подбородка пролегали уже прихваченные морозным ветром бороздки от слез.

Вмиг осознав, что случилось неладное, Крэилл лишь махнул рукой своим сотоварищам, включая двух своих и троих старших братьев Антти, хранившим угрюмое молчание, и, переставляя полозья подбитых нерпичьим мехом лыж, повернул обратно.

Не говоря ни слова, бессильно уронив голову на грудь, вровень с Юханом на своей приземистой коняшке поспевал Антти. Бросая участливые взоры на убитого горем младшего сына, Юсси слегка сбавил бег и положил руку на холку игреневой сыновней лошадки, словно через конскую шкуру пытался передать мальчику свое отцовское: «Держись, пойка! Держись, парень!»

До деревни оставалось чуть меньше полутора вирст, когда чуткое обоняние лесных жителей  уловило едкий, сладковато-приторный запах гари, какой обычно исходит только от недавних пожарищ.

Над заснеженными верхушками могучих вековых сосен дым уже не вздымался – сухие просмоленные  бревна и солома на крышах сгорают быстро.

На истоптанном ногами и копытами, подтаявшем от гиблого жара,  сером под слоем пепла снегу между тлеющих углей на месте бывших построек никаких тел видно не было. Невольно в душах у всех затеплилась смутная надежда, что нападавшие, кто бы они ни были, быть может, забрали пленниц с собой. Кроме Хеллы с младшим сыном и матери братьев-Тахвонпойят в кнаапском поместье Юхана Крэилла никого не оставалось.

Юсси вопросительно взглянул на сына.

— Всадники. — Антти показал рукой в сторону скованного льдом длинного озера с огромным гранитным валуном на вершине заснеженного холма почти у самого, покрытого хвойными зарослями, берега. – Всадники... Они появились из-за того леса, со стороны луговины, куда  летом мы с братьями гоняли прежде овечек на выпас. Их было, примерно, как пальцев на обеих руках. Последнее, что сказала мама, выводя из конюшни нашу Ихме, которую мы все время в лесу от солдат прятали, чтобы я мчался быстрее ветра. А потом… потом я слышал позади ее крик. Я хотел вернуться, но... Мне было так страшно… Отец! Кто были те люди? Бабушка, мама, где они?

– Здесь… – раздался глухой голос старшего из братьев со стороны оврага.

Пожилая женщина еще дышала, когда Юхан, приподняв мать за плечи, положил ее голову себе на колени.

Братья Крэилла, понурив головы, вокруг стояли в молчанье.

Сыновья же в горе и скорби великой над телом убитой матери их склонились. Антти, не таясь, горько плакал, зарывшись лицом в складки припорошённой снегом одежды на бездыханной груди Хеллы. Кровь, не успев застыть на морозе, алела на ладонях мальчишки, как сок раздавленных ягод брусники-puolukka. Всхлипывая, в недоумении смотрел он на обагрённые ею пальцы, словно глазам не веря.

Видя, что умирающая пытается приподняться и что-то сказать ему, Юсси наклонился ухом к ее губам. От услышанного он вздрогнул и с удивлением посмотрел на мать. Закончив говорить, та что-то вложила ему в ладонь слабеющей рукой и без сил откинулась на колено сына, смежив морщинистые веки. Прерывистое дыхание её становилось все слабее и тише, покуда совсем не угасло. Осторожно опустив голову матери на снег и поправив рассыпавшиеся по её лицу и плечам пряди седых волос, Юхан поднялся на ноги.

— Что она сказала тебе? — коснулся руки брата Олли.

В ответ Юсси только пожал плечами:

— Бредила, должно быть, пока душа её с телом прощалась. Вряд ли слова те значили что-то...

На раскрытой огрубевшей ладони Крэилла лежал потемневший от времени серебряный перстень с вензелем в виде короны и монограммой «G» под нею...


*****

— Чтоб ты подох, Крэилл, можешь меня хоть на куски резать, я ничего тебе не скажу! — изрыгая проклятия, хрипло рычал пленник, привязанный к двум согнутым до земли верхушкам деревьев. – Не боюсь я ни тебя, ни твою шайку раппари! Всегда знал, что ваша семейка — сборище жалких трусов и изменников. Недаром дурачок ваш Хеикки в веру врагов наших, рюсса, переметнулся, гореть ему за это в пекле, подлому вероотступнику! Надо, надо было весь его гадючий выводок в Алиске и Ноутерлахти прикончить вместе с попом тем  из Раасули и их приятелями-карьялайсет. Тебя же самого еще во времена Питкя Виха следовало вздернуть за то, что пленных сиссиен Кийрилы Руокосина пожалел и отпустил с миром... Тогда уже измену против короля замышлял, koiranleuka, пёсье отродье! И как только его милость Пунтус не разглядел, какую гадину пригрел он на своей груди…

Юхан Тахвонпойка, поигрывая в пальцах ножом-вейтси, молча слушал этот поток ругани, лишь при упоминании Хеикки с прищуром взглянув на связанного.

Все huovit из конного отряда-ruotu, который явно был частью гораздо большего флага-lipusto, кроме самого командира-ратсупяалликкё, к тому времени уже мертвы были.

По следам, оставленным на снегу, лесным жителям Карьялы  никакого труда не составляло найти убийц вскоре после нападения на деревню.

Гнев же братьев Тахвонпойят и сыновей Юхана Крэилла из-за гибели Хеллы и бабушки так велик был, что и сам Господь Бог или Мартин Лютер не удержали бы их сейчас от возмездия.

Разомлевшие у костров sotamiehet, не успели даже опомниться и за оружие схватиться или к стреноженным лошадям кинуться.

Выскочившие из леса мстители резали их быстро, безжалостно, сосредоточенно и молча, в считанные мгновения искромсав ножами всех до единого.

Только бефальхаваре, в котором Крэилл признал знакомого риттара из войска Понтуса Делагарди времён Питкя Виха, решили для расспроса в живых оставить. Угрюмый тип этот тоже узнал Юхана, и теперь всячески пытался уязвить и разозлить его, чтобы через быструю и легкую смерть избежать пытки. Ведь всем известно, как эти проклятые сиссиен по части мучений пленников изобретательны. Но вывести великана из себя  не так-то и просто было.

— Коль ты и Хеикки знаешь, и про его крещение новое, стало быть, вы сюда сами из Кякисалми пришли…

— А ты думал, откуда, болван? С неба мы, что ли, упали, дурья твоя башка?

- Что же занесло в такую даль huovit из Кякисалми? Или ваш комендант Арвид Таваст уже передал крепость веняйсилле, как по договору в Тяюссиня следут?

— Не все же такие подлые предатели и жалкие трусы, как ты и братец твой чёртов! Херра Тавасти наш ратсулиппу в Саво по просьбе пяалликкё Олавинлинны — Кюёти Кустаанпойки Финке — выслал! Известия о том, что маалаййсет в Миккели бунт против короля затеяли, и до Кякисалми докатились.

Триста huovit во главе со славным Пьетари Паавалипойкой Юустеном и липпуе-фанике нихтипяалликкё Амрууси Хейкинпойки из крепости вышли, чтобы с чернью взбунтовавшейся разобраться по-свойски. Нашему липусто предписано было к Вийпури по Карьялантие сперва выдвигаться. Нихти же Хейкинпойки на лыжах прямо к Олавинлинне направились. Руоту мой херра Юустен в разведку отправил, зная, что здесь твоя подлая шайка-rosvojoukko орудует. Скоро и всех дружков ваших в Миккели под лёд Саймы бросят! Так что, пытай меня, сколько хочешь, Юхан Крэилл, а я тебе ничего не скажу!

— Да, — кивнул головой Юсси, — вижу, что парень ты крепкий, язык за зубами держать умеешь, никакими пытками его не развяжешь. Так, может просто отрезать тебе его, коль проку все равно никакого?

С ужасом глядя на нож в руках Крэилла, пленник побледнел.

— Я одного только в толк не возьму. — проговорил подошедший к ним Олли. — Ведь вы же не  наёмники, не саксалайсет или skotti какие-нибудь… Такие же, как мы, маалайсет! Как же случилось такое с вами, что же вы на своих братьев войной идёте?

— Изменники и бунтовщики нам не братья! — огрызнулся пленник.

— Ты зачем жену мою, Хеллу, и старуху-мать убил? — не поднимая глаз и продолжая вертеть в руках нож, тихо спросил Юсси.

— Не строй из себя святошу, Крэилл! Можно подумать, ты никогда не убивал! Вспомни, как вместе земли  ryssien разоряли…

— Довольно! — махнул рукой Тахвонпойка. Вставая с корточек и пряча нож в ножны, он обратился к сидящим вокруг костра. — Берите лошадей! В лесу бросить их мы не можем. Придётся дальше верхами по Вийпуринтие через Ристиина и Поррасалми идти. Хоть на дороге и солдат повстречать можно. Слышали, какая сила на нас надвигается? Весть эту как можно скорее теперь доставить в Миккели нужно. Прежде, чем всадники Пьетари Юустена туда доберутся.

— А с этим-то что? — пнул ногой Матти пленного ротмистра, привязанного руками к макушкам двух деревьев, которые удерживались лишь веревочной петлей, накинутой на небольшой пень.

— Оставь его, брат. Пусть Бог рассудит, жить ему или умереть. Уходим!

Обескураженный и напуганный таким исходом пленник запротестовал:

— Развяжи меня или убей, но не бросай так одного посреди леса! Хоть нож мне оставь… Чертов Крэилл, будь ты проклят, Saatana! Вернись, скотина!

Пересевшие на лошадей метсялайсет уже почти скрылись под сенью укутанных снегом хвойных деревьев. Как вдруг ехавший немного позади отца Антти развернулся в седле вполоборота. Вскинув лук, мальчик быстро прицелился и спустил тетиву.

Свистнула стрела. Накинутая на пень верёвка лопнула. Проклятия ротмистра из Кякисалми, сыпавшиеся им вдогонку, оборвались на полуслове.

Стволы двух согнутых до земли березок стремительно распрямились.