Домовой

 
Он не помнил, сколько ему лет и как давно он живёт в этом доме. Домовой — так называли его люди, если вообще называли. Чаще просто чувствовали. Он поселился здесь, когда дом только построили. Брёвна были светлыми и пахли лесом, откуда он и вышел. Ему сразу понравился этот дом на пригорке у деревни: слева лес, справа речка, столько воздуха и света. Возле дома стояли двое — мужчина и женщина, совсем молодые. Они обнимались и улыбались. Потом мужчина открыл дверь, женщина первой пустила кошку — и вместе с кошкой он вошёл в новый дом.

Жизнь текла размеренно, в семье был лад. Поколения сменяли поколения: порой слышался детский смех, порой стенания по умершим. Это была дружная, любящая семья. Конечно, случались ссоры, недопонимания, но всё решалось так быстро и по-доброму, что даже непонятно — была это ссора или просто недоразумение. Казалось, чувство уважения и любви впитывалось с молоком на каком-то неведомом уровне.

За время его жизни деревня разрослась, их дом на пригорке оказался не один. Иногда он сидел у окна и наблюдал за жизнью вокруг, но покинуть дом не мог — таков был закон. Брёвна потемнели, перестали пахнуть лесом, и он знал: в них завелись жучки, точат его. Дому оставалось недолго…

Он никогда не доставлял живущим беспокойства. Так, шалил иногда: прятал вещи и наблюдал, как домашние ищут в одном месте, а находят в другом. В таких случаях он всегда слышал: «Домовой-домовой, поиграй да отдай». Но сейчас он метался по избе, включал и выключал свет, гремел посудой и дверьми — пытался привлечь внимание соседей. Ему нужна была помощь, вернее не ему, а его самому лучшему другу Стёпушке, Степану Кузьмичу (так звали его в разные периоды). Для него он всегда был и останется Стёпушкой. А сейчас Стёпушка лежит на полу без движения. Домовой беспомощно смотрел на друга и вспоминал, вспоминал…

Софья
Когда в семье родилась Софья, он почему-то почувствовал: всё изменится. Так и вышло. Из всех детей, что появлялись на свет, она была самой капризной. С первых дней умудрялась своим присутствием разрушать покой всего дома и всех обитателей. Требовала к себе постоянного внимания, но всегда оставалась недовольна, всё делала наперекор — словно проверяла на прочность тех, кто жил рядом. В семье росло напряжение. Ни родители, ни старшее поколение не могли вразумить своенравную девочку. Время шло, характер не становился лучше. В этой непокорности и взбалмошности, в желании ослушаться и сделать всё наоборот она попала в беду: влюбилась в малознакомого заезжего парня, провела с ним ночь и забеременела, едва достигнув пятнадцати. Это был позор на всю деревню. После она притихла, скрывала беременность, утягивала живот сколько могла. В итоге родился Стёпушка — слабый, с кривой ножкой. Софья, чтобы избежать насмешек, сбежала в город, оставив сына на попечение своей матери Марии (которой тогда было около сорока). Больше в деревню она не вернулась.

О судьбе Софьи ходили разные слухи. Говорили, что осела она в городе, работала на ткацкой фабрике, жила тихо и одиноко. А говорили и другое — страшное. Будто бы через несколько лет она отыскала того самого заезжего молодого человека, соблазнившего её, а после исчезнувшего. Будто бы выследила его в другом городе, пришла ночью и зарезала кухонным ножом. За это её будто бы судили и отправили в тюрьму, а там она через четыре года умерла от чахотки — одна, в больничном крыле, без покаяния и без прощения.

Правда ли это, или выдумки — никто в деревне точно не знал. Мария не верила. Или делала вид, что не верит. А Стёпушке, когда подрос, говорила одно: «Мать твоя, Степан, в городе живёт. Далеко. И не может приехать». Мальчик кивал, но в глазах его была такая спокойная грусть, словно он знал больше, чем ему говорили. Или чувствовал — через Дёму.

Мария
Мария пришла в этот дом совсем юной. Она была седьмым ребёнком в семье, а после неё родились ещё трое — мал мала меньше. Поэтому, когда из другой деревни к ней посватался красавец Кузьма (на десять лет старше), родители обрадовались — сплавить лишний рот. Перечить отцу с матерью девочка не смела, да и слышала, что Кузьма работящий да добрый. А там, как говорят: стерпится — слюбится. Обвенчали их в маленькой церквушке в начале осени, едва ей исполнилось шестнадцать. Уже в начале лета родился первенец Богдан, а ещё через год с небольшим — второй сын Егорушка. Детки справные, крепкие, все в отца и деда Макара Игнатьевича. Новая семья невестку не обижала, но работой не обделяла. В своём дому всегда хватало дел: воды натаскать, печь затопить, скотину подоить, семью накормить. Порой за целый день не присядешь. Две сестры Кузьмы вскоре покинули дом, выйдя замуж. С Кузьмой Мария жила ладно. Что нужно бабе — вспоминала она слова матери, — дом, дети да муж, который не пьёт и не бьёт. А если ещё работящий — так считай, Бог тебя приметил.

Подрастали сыновья в помощь отцу и на радость матери. Да только радость была недолгой. Беда обрушилась внезапно. Зимой мальчишки пошли на реку кататься — лёд оказался непрочным. Богдан провалился, Егорушка бросился спасать брата, и оба ушли под лёд. Так и не нашли детей. Почернела Мария от горя, чуть руки на себя не наложила. Кузьма стал молчаливым — словно жизнь ушла из дома вместе с детьми. Время если не лечит, то притупляет боль в работе и заботе. Через три года родилась Софья. Свекровь Марфа Ильинична пока могла, помогала с внучкой, а потом сама слегла и уже не встала. Схоронили её, когда Софье исполнилось пять. Не прошло и года — схоронили и свёкра. А потом война… Одна за другой приходили в деревню похоронки. Пришла весть и от её семьи. Деревню с жителями сожгли дотла.

Кузьма ушёл в партизаны — ещё крепким мужчиной, а вернулся седым стариком. Мария, как ни рада была возвращению мужа, но уставать стала больше: взбалмошная, непослушная дочь Софья и часто болеющий муж, кричащий по ночам от ужасов войны. Кузьма умер во сне через четыре года, а ещё через год Софья сбежала, оставив сына Марии. Мария, не зная, от кого ребёнок дочери, дала ему имя Степан и отчество своего покойного мужа. Так в доме появился Стёпушка — Степан Кузьмич.

Стёпушка
Стёпка сидел в люльке — худенький, почти прозрачный. Вертел большими глазками, иногда лепетал что-то на понятном только ему языке. И однажды он увидел, или почувствовал, что он не один. Он увидел то, что притягивало взгляд.

— Дёма, — пролепетал он и протянул ручки в пустоту.

Но это была не пустота: там был он — Домовой, невидимой тенью круживший возле малыша, оберегая его.

— Дёма, — снова повторил малыш.

И в этот момент Домовой понял: малыш его видит, обращается к нему, называет его Дёмой. Это было странное чувство. Никто из людей за многие годы не видел его — это не дано миру людей. О присутствии домового говорили только его проделки — и тут такое. Домовой замер. Малыш смотрел прямо на него и улыбался.

— Дёёмааа…

Так началась их невидимая дружба — невидимая для всех, кроме них. И с этого мгновения у него появилось имя — живое, подаренное, единственное. Дёма.

Мария же, замечая странности своего Стёпушки, лишь вздыхала, гладила по голове и, зажигая свечи перед образами, молилась Господу о своём мальчике.

Шли годы. Степан подрос и стал часто уходить в лес. Там он собирал травы, самым неведомым для Марии образом зная, какая из них что лечит. Пыталась Мария выспросить, а Степан улыбнётся: «Это всё Дёма рассказал». Кто такой Дёма, не знали ни Мария, ни жители деревни. Деревенские называли Степана за глаза блаженным. Стёпка и правда был счастлив. У него был свой мир, который он делил со своим Дёмой — единственным другом. А Дёма чувствовал себя живым и по-настоящему нужным. На свою хромоту Степан не обращал внимания. Даже когда малые ребята дразнили — не обижался. Покачает головой, улыбнётся и похромает своей дорогой. Сядет порой на солнышке — и словно сам светится. В дом войдёт, сядет в угол и тихо что-то шепчет. Травы разложит, в ступке истолчёт, смешает и по кулёчкам расфасует.

Вскоре весть о том, что мальчик лечит травами, разнеслась по окрестным деревням. К дому Марии потянулись люди. В дар за помощь приносили кто что мог. Денег Степан не брал, а просил помочь Марии по дому: кто крышу перекроет, кто двери или забор поправит, кто воды натаскает, кто из продуктов что подкинет. Так и жили.

Однажды из леса Степан вернулся не один, а с волчонком — зверьку ногу капканом перебило. Он его выходил, ножка срослась, да только волчонок остался хромым, как и его спаситель. Они привязались друг к другу, вместе в лес ходили — словно родственные души. Куда Степан, туда и Серый. Спали вместе, ели вместе. Бывало, Степан с травами возится, а Серый рядом сидит, жёлтых глаз не сводит, лишь нетерпеливо поскуливает. Ласковый, словно домашний пёс, со Степаном, а с другими людьми осторожен — ни к кому не подходил. Деревенские опасались волка и всё грозились пристрелить, если что. Огорчало это Степана, разрывалось сердце в тревоге за своего хромого друга.

Мария старела, силы покидали её — и тут уж никакие травы не помогали. Стёпушка переживал, что не может помочь. А Мария утешала: «На всё воля Божья, сынок. Главное, я за тебя теперь спокойна. Не пропадёшь со своим умением. Живи по Божьему закону, а я за тобой оттуда пригляжу…» Умерла она тихо в ночь на Пасху. Хоронили Марию всей деревней. Степан несколько дней не выходил из дома, потом собрался и ушёл в лес с волком. Долго его не видели, уж думали, сгинул, но через пару месяцев он вернулся — один. На расспросы о волке только и сказал: «Он дома». Снова начал лечить людей. Любили его в деревне за доброе сердце: никому не отказывал, ничего не просил.

Зима выдалась суровая. Волки стали выходить к деревне в поисках лёгкой добычи. Мужики устроили облаву в лесу — многих волков побили. Среди них оказался и хромой. Признали его деревенские: «Степанов волк». Решили, что ни к чему ему знать…

…Он услышал, как Стёпушка охнул и опустился на пол, держась за грудь.

— Серый… — прошептал Степан и затих.

Дёма кружил вокруг него, звал — но ответом была тишина. Он метался по избе, включал и выключал свет, гремел посудой и дверьми, пытался привлечь внимание соседей. Ему нужна была помощь. Вернее, не ему, а его самому лучшему другу Стёпушке.

За окном выла метель, ночь была такой чёрной, что он и сам не видел света в соседних домах…

Через несколько дней соседи обнаружили тело Степана и унесли его. Дёма остался один. Ставни жалобно скрипели на ветру, ветер выл в печной трубе. Ещё никогда ему не было так одиноко. В его бестелесной оболочке что-то болело.

Дом умирал вместе с последним хозяином. За зиму изба постарела на много лет, а по весне старые брёвна, подточенные жучками, стали крошиться. Никто не пришёл наполнить этот старый дом новой жизнью.

Дом развалился на пригорке спустя несколько лет. Дёма покружил над развалинами, заросшими травой и цветами, и повернул в сторону леса.               


30.10.2022