выбор

Выбор
                Я врач, хирург уже более двадцати лет. Мне всегда казалось, что хирург — это больше, чем врач. Ведь он способен, в прямом смысле, заглянуть внутрь человека. У хирурга с пациентом возникает особый контакт, безграничное доверие. Хирург отдает пациенту намного больше, чем знание и свое умение. Он отдает столько сил, чувств и эмоций, что с ними уходит и частичка его души. С годами, с приобретённым опытом, уже просто этого не замечаешь, а воспринимаешь как должное, это часть профессии.
             Общаться со своим пациентом перед операцией, казалось бы, обычная процедура. Это даже не процедура, это долг. И эта беседа порождает невидимые нити, которые и связывают хирурга и пациента впоследствии. Это нити доверия, надежды, веры. Во время операции несмотря на то, что твои руки в стерильных резиновых перчатках, ты ощущаешь эту связь. И если нити крепкие, они даже помогают делать правильные и более четкие движения, безошибочно определять патологию и исправлять ее. Но эти нити, не всегда крепкие и они могут порваться. Как будто, есть кто-то сильнее этих уз, который может их разорвать. Тогда связь теряется и болезнь овладевает над больным. Тебе в этом случае лишь приходиться сдаться.
              Так уж сложилось, в многолетней практике приходилось видеть многое. Но я видел иногда то, что было неведомое для других. Я видел, как  разрываются эти связующие нитей, во время сложных и безнадежных операций. Я уже и не помню, как и когда это началось. Но происходило тогда еще что-то. Я видел не физическое состояние пациента.  Я понимал, что это дар, видеть души на грани перехода из одного в иной мир. Оно принимало облик пациента, но только очень прозрачный, напоминающее голограмму. Облик этот появлялся во время критических, безнадежных операциях, когда  ты умом осознаешь, что ничем не поможешь больному, но продолжаешь делать свою работу. За всю карьеру мне повезло, у меня не было смертельного исхода на столе. Я не видел, как душа покидает тело. В самые критические моменты операции, не физическое состояние пациента, как будто застревало, задерживалось между жизнью и смертью.  Но никогда не покидало тело, пока мне не пришлось оперировать одного молодого пациента с внутренним кровотечением.
                Было обычное очередное ночное дежурство. Тревожный ночной телефонный звонок прервал чуткий сон. Ночные телефонные звонки, по статистики, все являются тревожными.  Срочный вызов окончательно развеял остатки неудачного сна. Молодого пациента с внутреннем кровотечением готовят на операцию. Надо  срочно ехать на работу. На скорую руку чищу зубы, вглядываясь в отражение в зеркале, пытаясь найти знакомые черты у полуночного отражения. Чтобы быстрее прийти в себя, включаю новости. Ничего так не возвращает тебя в реальность, как свежий выпуск новостей. Вторую неделю выпуск новостей начинается с предупреждения. До сих пор не найден и не обезврежен сумеречный маньяк, который оказывается уже три месяца держит в страхе наш небольшой город. В последнее время с наступлением сумерек, город становится безлюдным, пустым и угрожающим.  По сводкам, именно в это переходное время суток, между светом и тьмой, на границе дня и ночи, происходит нападение на девочек-подростков. На последнем глотке ночного кофе закончились и новости. И я был прав, что сон меня покинул и не обещал вернуться ближайшие сутки.
                В операционной, как всегда, много суеты и света. Ей не дано понять и познать ночного покоя, операционная живет без сна.  Несмотря на поздний час на сверхточных часах, висящих на стерильно-кафельной стене операционной, никто не спит.  Но секунды жизни пациента отсчитываются не операционными часами, а монотонным звуками монитора, к которому он подключен. Пульс нашего пациента на мониторе был учащен и беспокойно мигал красным цветом. Как будто сам пациент спешил жить и всеми силами пытаясь торопить и нас. По всем показателям, он был на границе жизни и смерти, как говориться, в сумеречной зоне. Состояние его было на столько нестабильное, что его жизненные показатели на экране скакали как сумасшедшие. Анестезиологи суетились вокруг его головы, куда тянулось множество проводов и трубок. По одним бежал кислород и наркоз, по другим норадреналин и кровь.   
                Наша команда хирургов уже была наготове. В стерильной зоне, над обработанном стерильном операционном поле, в моих руках завис в ожидании скальпель. Мы ждали сигнала начать операцию от анестезиологов, что означало, что больной готов к операции. Эта пауза казалось для нас вечностью. Ведь я понимал, что «ключ» спасения лежит внутри живота и только я могу поставить точку его угрожающему состоянию. Эта затянувшиеся пауза, яркий свет бестеневой лампы, монотонные звуки монитора начали вводить меня в транс. Звуки стали приглушенными, а свет еще ярче. Я уже не слышал разговоры анестезиологов и своих ассистентов. На фоне этой туманной атмосферы я услышал отчетливый голос.
- Ты же спасешь меня?
Пред о мной появилась нечеткий образ, в виде голограммы, молодого парня. Образ не был ярким и совершенно расплывался к низу.
- Да, конечно, сделаю все, что в наших силах, - дежурно ответил я.
- Мне надо жить, я не закончил свою «миссию» на земле, ты понимаешь? - продолжал слышать голос я.
                Наш диалог прервало разрешение анестезиологов начать операцию. Скальпель уверенно скользил по средней линии живота сверху вниз, огибая пупок. Послойно добрались до раздувшегося от сгустков крови желудка. Передним доступом через привратника, я был на месте. Алая кровь билась из сосуда на задней стенке органа. Лишь со второй попытке зажим из нержавеющей стали смог приструнить взбесившуюся артерию. Не прошло и некоторых мгновений, как и монитор стал успокаиваться, замедлялся пульс, менее тревожно стало мигать давление.
- Не отпускай ее, - вновь услышал я голос и образ снова проявился.
- Не отпущу, все под контролем теперь. Осталось лишь прошить ее нитками и бояться нечего, - спокойно ответил я.
- Ну вот, теперь у нас есть немного времени пообщаться. Хочется кому-то раскрыть душу, хотя ты меня и так видишь. Я не хочу покидать это тело, - голос был полон сожаления и надежд.  – Моя жизнь была полна ошибок, но у других-то их еще больше. Мной пренебрегали самые близкие мне люди, которых я любил. Но я чувствовал, что я им не нужен. А со временим, и они мне стали не нужны. А однажды, я был свидетелем дорожной аварии, но вместо того, чтобы помочь пострадавшим, я просто прошел мимо. Их можно было спасти, но я этого не сделал. Я не испытывал угрызение совести или сожаление, мне даже это понравилось. То чувство преследовало меня долго, я хотел это ощущение вернуть и снова его испытать. А когда я учился в школе, мне нравилась одна девочка.  Она была самая привлекательная в школе. Вокруг нее, казалось, вращается весь мир, она была всегда в центре внимания. Но у меня не было шансов дружить с ней. И однажды, она предложила проводить ее до дома. Тогда я не знал, как мне придется за это заплатить, поэтому в тот момент я был счастлив.  Мы шли вместе домой, но разговор не ладился. Я слишком сильно волновался и не знал о чем говорить.  Мне хотелось быть c ней крутым и взрослым. Я решил... плюнуть, мне казалось это круто и по-взрослому. Я неуклюжа плюнул, да еще подучилось против ветра. И «символ» моей взрослости оказалось у нее на кофточке на правой груди. Я от неожиданности смахнул рукой с ее кофточки, тем самым потрогал ее грудь. Меня разрывало от стыда, и я убежал. На завтра вся школа гудела и обсуждала меня. А более талантливые подбрасывали мне в портфель, на парту, в карманы карикатуры, описывающие вчерашнюю ситуацию. Я не мог простить эту девчонку, которая выставила меня на смех перед всей школой и как мне казалось перед всем миром. Как я узнал впоследствии, это и был ее план, но я все сделал за нее своим «взрослым» поступком. Мне захотелось, чтобы она исчезла и все те, кто смеялся, тоже бы исчезли. Но только теперь, я научился наказывать таких дерзких девочек. Теперь они никого не обидят. Ты понимаешь меня теперь, какая моя «миссия»? - продолжал образ свой монолог, зависнув над мной. 
            Я понимал, что прошло всего меньше минуты. Пациент на столе стабилизировался с каждой секундой.  И еще я понимал теперь, что за пациент лежал на операционном столе. Ночной выпуск новостей и монолог зависшей между жизнью и смертью души, сошлись у меня в голове.
            Я оказался перед моральной дилеммой: завершить операцию по всем правилам медицины и клятвы Гиппократа или вмешаться на духовном уровне, руководствуясь моральными принципами, а не профессиональным долгом. Я понимал, перед мной на операционном столе лежит монстр, дьявол, который оказался среди людей. Перед моими глазами мелькали фотографии девочек-подростков с выпуска новостей. Я могу остановить этот ужас сейчас, прямо здесь. Но профессиональный долг не давал мне сделать одно «неправильное» движение. Для чего нужны эти клятвы медицины, если не всегда они справедливы. И как мне расценивать его нахождение здесь и сейчас перед мной, если его не могут поймать уже три месяца. Это судьба, но чья? Моя или его? А может обоих? И где границы человеческого и профессионального долга. Неужели там же, где граница между жизнью и смертью? Я понимал, что возникал конфликт между моей обязанностью как врача, как хирурга и возможным духовным вмешательством.
              Понимая все последствия своего поступка, как в медицинском, так и в духовном плане, моя рука взяла зажим, державший дырку в артерии, и расслабила его. Тут же кровь хлынула под напором, заполняя собой полость живота. Я взглянул на ошарашенные глаза ассистента, который застыл от моего неожиданного поступка. Давление резко падало, пульс бешено зашкаливал на мониторе. Анестезиологи не понимали, как произошло резкое ухудшение и не справлялись с происходящими необратимыми процессами. Ассистент попытался выхватить у меня зажим и вернуть его на сосуд, но я силой схватил его руку и не дал ему этого сделать. Через две минуты на мониторе протяжно завыла asystole, подводя непрерывно прямую линию проклятой жизни этого монстра,  так же, как и моей карьере.