Шаламов, Солженицын и Бродский

Две глыбы и один телефонный диск

Есть два писателя, которые прошли через ГУЛАГ — правда, с разной степенью тяжести. Во многом именно от них мы узнали весь ужас сталинских лагерей. Шаламов и Солженицын не были друзьями, да и единомышленниками их назовешь с трудом.

Когда в «Новом мире» вышел лагерный рассказ «Один день Ивана Денисовича», Шаламов отозвался о нём очень лестно. Но позже обнаружится какое-то внутреннее недоверие к лагерному опыту Солженицына. Шаламов даже приезжал по приглашению Солженицына погостить к нему в Солотчу, однако позже произошёл разлад, о причинах которого остаётся только догадываться. Спустя год, в 1963-м, писатели встретились в последний раз. Шаламов категорически отверг предложение Солженицына помочь материалами и участвовать в работе над «Архипелагом ГУЛАГ». Я где-то читал, что Варлам Тихонович говорил: даже после моей смерти не подпускайте Солженицына к моим дневникам.

Как писала литературный критик Варвара Бабицкая, «печальная правда в том, что писатели просто были несовместимы почти во всём — идеологически, эстетически, человечески, — и попытка их сближения объяснялась общим опытом, который они в конечном счёте не поделили». Но как бы то ни было, это две глыбы, намертво вошедшие в русскую и мировую литературу.

А вот как отзывалась о записках Шаламова Лидия Чуковская:
«Выпады против Солженицына — мелкие, самолюбивые и прямо завистливые… Между тем "Архипелаг" — великая проза… Оттого читаешь. "Колымские рассказы" Шаламова читать нельзя. Это нагромождение ужасов… Упрекает Солженицына в деловитости. Да, деловит. Но в чём? В своём труде (10 часов в день)… Сейчас он [Солженицын] мучается безнадёжной болезнью друга — Можаева. Из записей Шаламова не видать, чтобы он за кого-то (кроме себя) мучился. Жесток».

Но это их разборки и противоречия. И какое право имею я или кто-то другой осуждать того или иного? Или, к примеру: заслуженно ли вручили Нобелевскую премию Шолохову? Бунину?

Хорошо, давайте поближе к нашему времени. Некоторые фыркали — причём не только литературные критики вроде Владимира Бондаренко, мол, незаслуженно получил, — но и совсем далёкие от литературы люди, которые не прочли ни одного произведения Иосифа Александровича. Я вот совсем профан и больше слушаю, нежели рассуждаю, но даже мне понятно: некоторые его стихи если и не претендуют на гениальность, то несомненно заслуживают высокой оценки.

Для меня что важно? Когда строки попадают прямо в душу. А что это, как не высокая поэзия? Высокая материя.

К примеру, одно из моих любимых — «Postscriptum», где просвечивает история любви Иосифа Бродского и Марины Басмановой, трагическая и печальная. Я читаю и понимаю: он пишет про меня и про мою историю — такую же горькую:

«Как жаль, что тем, чем стало для меня
твоё существование,
не стало моё существование для тебя».

Ну какая же это внутренняя трагедия!

«В который раз на старом пустыре
я запускаю в проволочный космос
свой медный грош, увенчанный гербом,
в отчаянной попытке возвеличить
момент соединения».

И в конце:

«Увы,
тому, кто не умеет заменить
собой весь мир, обычно остается
крутить щербатый телефонный диск,
как стол на спиритическом сеансе,
покуда призрак не ответит эхом
последним воплям зуммера в ночи».