Недавно попался мне в руки капитальный 200-страничный труд Л. Н. Толстого под заголовком «В чём моя вера?».
Как всегда, автор подошёл к вопросу со всей серьёзностью. Можно только поражаться его дотошности и обстоятельности: огромные силы потрачены на сличение разных версий Писания, анализ Библии, переводы, святоотеческую и богословскую литературу, философские и религиозные учения.
Словно Самсон, он распутывает тугие узлы Нового завета, стремясь сделать его ясным и понятным для всех. Увы, гигантские усилия не всегда приводят к гигантскому успеху.
Вот и меня многословные рассуждения писателя не убедили. Почему? Постараюсь это объяснить и показать на примерах.
* * *
Вначале обрисую общую картину.
Мир, утверждает автор трактата, несправедлив, жесток и лицемерен. Главной причиной всех наших бед является насилие, которое необходимо устранить. Давайте же, говорит он, поверим учению Иисуса Христа и с его помощью радикально изменим мироустройство.
Ключевым элементом этого учения является человек как таковой, «голый» индивид без биологии и социальных связей. Разум и пороки у него есть, а инстинктов и коммуникации нет - эдакий «усечённый» Homo Sapiens в толпе себе подобных. Всё зло исходит только от него, поэтому зловредное «изделие» необходимо «подправить».
Ремонт сводится к замене неправильных представлений на правильные в головах индивидов. Как? Путём разъяснения и просвещения. Не надо бояться трудностей, потому что 1) учение несёт благо; 2) люди желают себе блага; 3) стало быть, они примут учение и будут его исполнять.
_____________________________________________________
Воистину, дивно устроен человек! Он знает, что быть здоровым хорошо, знает о вреде курения, алкоголя, наркотиков и…курит, пьёт, колется во вред себе! Давайте расскажем ему то, что он и без нас знает, и он рано или поздно бросит вредные привычки.
Эх,свежо предание…
Дело в том, что вредные привычки приносят у д о в о л ь с т в и е (кратковременное Добро), и ради него люди пренебрегают Злом (отсроченным). Изживать эти привычки надо не назиданием, а популяризацией менее вредных. Так постепенно вИна вытесняют крепкий алкоголь.
Постепенно! Хотелось бы, конечно, сразу, но люди меняют свои представления медленно и неохотно. К слову, сам Л. Н. Толстой шёл к «просветлению» почти 50 лет.
Тем не менее, всех остальных он настойчиво уговаривает, не о т к л а д ы в а я, претворить в жизнь своё толкование учения. Незамедлительно возлюбить врага и ликвидировать суды, государства, сословия!
Такая спешка вызвана отношением писателя к Учению. Он считает заповеди Христа императивом, священным законом, который нарушать нельзя, а не идеалом, к которому следует стремиться. Незначительное вроде бы различие, но оно вызывает огромные последствия, поскольку к идеалу можно идти, а божественный закон требует немедленного и неукоснительного исполнения.
_____________________________________________________
ВОЗЛЮБИТЬ ВРАГА
Л. Н. Толстой обещает людям мир, любовь, счастье – словом, рай на земле. Только исполняйте завещанное. Возлюбите, например, врага и упраздните суды земные: любящим-де они ни к чему.
Что ж, упразднить несложно, но полюбить врага… Прошло 2000 лет, а воз и ныне там! Еле-еле, понемногу, и не врага, а ближнего, и не любим, а терпим… Что же произойдёт, если одним махом убрать суды – этот инструмент принуждения по мнению писателя? Хаос и взрыв насилия.
Увы, недодуманная теория часто оборачивается бедой. Слишком часто…
Вспомним заманчивые лозунги «Свобода, равенство, братство!» и попытки реализовать их тут же, без промедления. Вспомним призывы «Долой самодержавие, власть – Советам, землю - крестьянам, фабрики – рабочим!», которые спровоцировали ужасные бедствия.
Ныне такие «заманухи» называют опасным популизмом.
Повторю ещё раз: ОПАСНЫ НЕ ЦЕЛИ, А ПОПЫТКИ НЕМЕДЛЕННО ЛИКВИДИРОВАТЬ ПРИВЫЧНОЕ И РЕАЛИЗОВАТЬ НОВОЕ. Каким бы замечательным ни был идеал, его нельзя осуществить мгновенно на развалинах прежнего устройства.
Ну и ладно, говорит писатель, другого-то пути нет, посему страдайте и терпите. Он приводит пример: отец отправляет сына в поход в стужу, в ночь, без тулупа и еды, напутствуя сына так: «Если придется тебе и мокнуть и зябнуть, ты все-таки иди». Цель, мол, оправдывает средства.
Ну а если озаботиться и вручить сыну компас, фонарь и снаряжение?
_____________________________________________________
НЕПРОТИВЛЕНИЕ ЗЛУ
Рассмотрим другую заповедь, которую Л. Н. Толстой считает вполне исполнимой, - непротивление злу. Скептикам он напоминает, что человек по своей натуре не жесток («мучить собаку, убить курицу и теленка противно и мучительно природе человека») и, стало быть, ему не составит труда не противиться злу.
Тут смешаны две ситуации - нападение и оборона. Набрасываться, мучить кого-то и впрямь противно нашей природе, но та же человеческая природа требует защищаться от зверей и людей. Даже животные защищают свою жизнь, свою нору, своё семейство. Любое существо будет отгонять собаку, напавшую на его детёныша: это инстинкт. Он присущ и человеку, поэтому полностью отключить его вряд ли возможно.
К тому же учение не разъясняет, что значит не противиться. Стойко терпеть или можно убегать, укорять, роптать, обличать, виниться?
Иисус, например,
УКЛОНЯЛСЯ («искали схватить Его; но Он уклонился от рук их»),
ВОЗРАЖАЛ («если Я сказал худо, покажи, что худо; а если хорошо, что ты бьешь Меня?»),
УСКОЛЬЗАЛ («повели на вершину горы… чтобы свергнуть Его; но Он, пройдя посреди них, удалился»),
ИЗБЕГАЛ («С этого дня положили убить Его. Посему Иисус уже не ходил явно между Иудеями»),
ХЛЕСТАЛ бичом торговцев, превративших храм в торжище.
Апостол Павел, когда его схватили,
ТРЕБОВАЛ суда,
БЕЖАЛ от убийц («день и ночь стерегли у ворот, чтобы убить его. Ученики же ночью, взяв его, спустили
по стене в корзине»)
И если б речь шла о непротивлении! Нет, этим дело не ограничивается. Сначала писатель (вслед за Христом) призывает н е с о п р о т и в л я т ь с я злому, затем предлагает п о м о г а т ь ему (подставлять другую щёку), а затем и того больше – отвечать на зло д о б р о м. Для обычного человека трудноисполнима даже первая максима, а уж вторая и третья вовсе неподъёмны.
Вот так и получается, что «ясная и простая» заповедь озадачивает даже в ясных и простых ситуациях:
ДопустИм ли мирный протест, обращение за помощью к другу или Богу, в суд или в СМИ?
Следует ли вмешиваться и улаживать чужой конфликт?
Вступиться за слабого, защитить его – разве это не Добро?
Надо ли сопротивляться, если злой принуждает тебя участвовать в насилии?
Особенно трудно применять заповедь тогда, когда «злодействует» организация (власть, криминалитет), которая стремится вовлечь индивида в свои преступления.
Она обычно дробит акт насилия и превращает его в цепочку действий:
«Одни пишут законы, другие прилагают их, третьи муштруют людей, воспитывая в них привычки дисциплины, т. е. бессмысленного и безответного повиновения, четвертые - эти самые вымуштрованные люди — делают всякого рода насилия, даже убивают людей»
В результате преступление есть, а преступников нет: все действуют по закону, по приказу, из духа товарищества. Каждый участник понимает, что способствует злу, но мирится с ним и его умножает. Бессмысленно призывать их к непротивлению: они и так не противятся.
А что же их жертвы? Благой Учитель полагает, что своей кротостью они смягчат насильников. Среди индивидов это случается, но редко. А уж смягчить, растрогать конвейер насилия совсем нереально, поскольку в нём много звеньев.
К слову, ярким образцом непротивления является диктатура: уж там-то народ злодею не противится.
_____________________________________________________
СУД
Много внимания автор уделяет судам, которые он считает источником насилия и предлагает упразднить. Именно этого, якобы, требует заповедь «Не судите, да не судимы будете»
И вот что странно: ясную и простую, по словам писателя, мысль он доказывает на протяжении 12 страниц!? Неужто Господь не мог выразиться яснее, если Он действительно выступал против судов, а не пересудов?
Странно и то, что Л. Н. Толстой так ополчился на суды, которые учреждены БОГОМ и вовсе не являются главным орудием насилия. По крайней мере, полиция, тюрьмы, армии, спецслужбы причиняют людям гораздо больше горя. Но об их запрете в Писании – ни слова.
Очень странно читать, что «Суды воздают злом за зло. Суды не прощают, а наказывают».
Отнюдь. Суд действует как посредник, который регулирует конфликт. Если арбитра не будет, мы вернёмся к самосуду, кровной мести, праву сильного, то есть в дремучее прошлое, а там насилия было куда поболе.
Так неужели эти странные мысли автор почерпнул в Учении? Обратимся к Священному Писанию и посмотрим, как же оно трактует правосудие.
Весь Ветхий завет буквально испещрён ссылками на суд. В нём сказано, что Бог сам наказал Моисею учредить суды («Во всех жилищах твоих, которые Господь, Бог твой, даст тебе, поставь себе судей») и сам «воздвигал [им] Господь судей, которые спасали их от рук грабителей», что судьями были знаменитые личности (Моисей, Девора, Самсон, Самуил, Соломон), что судей нельзя злословить, что судить надо по справедливости («по правде суди ближнего твоего») И нет там даже намёка на желание Бога-Отца отменить свои наказы.
Тогда, значит, Его Сын наперекор Отцу вознёс десницу свою над божьим даром - Юстицией?
Новый завет этого не подтверждает. Напротив, Иисус прямо велит: «Не судите по наружности, но судите судом праведным» и настаивает на процедуре: «А Я говорю вам, что всякий, гневающийся на брата своего напрасно, подлежит суду»
С ним солидарен апостол Павел, который считает суд земной нужным и важным божьим даром: «И после сего, около четырехсот пятидесяти лет, давал им судей до пророка Самуила»
В трудную минуту он даже требует суда кесарева и выступает на нём: «я стою перед судом кесаревым, где мне и следует быть судиму». И здесь нет никаких намёков на отказ от земного правосудия.
Таким образом, складывается и крепнет убеждение, что писатель ошибался, и Христос вовсе не заповедал уничтожать суды.
_____________________________________________________
РАЗВОД
В трактовке прелюбодеяния, брака и развода Л. Н. Толстой опирается на заветы Христа и ужесточает их:
развод, говорит он, есть разврат, поскольку «каждый разводится только, чтобы взять другую»,
а значит, развод подлежит запрету.
Раз «соединился» с женщиной – всё, изволь жить только с ней, до самой смерти.
Он прекрасно знает, что браки часто не складываются, супруги страдают («каждая несчастливая семья несчастлива по-своему»), но… Никаких поблажек! Живи, неси свой крест - побои, унижение, насилие - и не противься!
По мысли автора сопротивление злу лишь умножает его. Ну а если позволить жертве уйти от мучителя, просто уйти, как уходил от недругов Христос? Разве это увеличит насилие?
Вместо ответа учитель нравственности обращается за поддержкой ко Всевышнему. Он, мол, соединил мужчину и женщину, а значит, разъединять их нельзя («Итак, что Бог сочетал, того человек да не разлучает»)
Это очень сомнительный аргумент, поскольку Бог только п р и в ё л Еву к Адаму, как ранее приводил к нему зверей и птиц. В дальнейшем мужчины и женщины «сочетались» самостоятельно, без божьего повеления.
Известную фразу «Человек…прилепится к жене своей» никак нельзя считать заповедью, поскольку её произносит Адам (АДАМ, а не Бог!), да и слово «жена» здесь означает просто женщину, а первую ли, вторую – неизвестно.
Наконец, надо вспомнить главное - что развод заповедал людям сам Господь Бог (Втор 24:1-4) и Христос признавал это («Сказано также, что если кто разведется с женою своею, пусть даст ей разводную»)
Чувствуя шаткость своей позиции, Л. Н. Толстой выдвигает следующий аргумент: развод, мол, способствует прелюбодеяниям, поэтому его следует запретить (хотя именно бессрочный союз с постылым супругом провоцирует измены)
Дальше – больше. При желании безнравственность можно обнаружить и в некоторых брачных союзах. Разве многожёнство – не тот же разврат? Так запретим и его («муж имей жену одну, жена имей одного мужа»)
Тут самое время напомнить, что Моисей оставил жену Сепфору ради эфиопки,
царь Соломон имел 700 жён,
царь Давид отнял Мелхолу и Вирсавию у их мужей,
а пророк Осия взял в жёны блудницу и чужую жену (по приказу Господа!)
Бог их не осуждал, а значит, Бог-Отец не возражал против многожёнства.
Что ж, тогда автор ополчается на самоё влечение («человек не должен допускать даже мысли о том, что он может соединяться с другой женщиной»)
Его не волнует, что половое влечение является естественным инстинктом, и его подавление травмирует организм. Не смей даже думать - и всё тут!
Эта идея столь же нелепа, как, скажем, попытки запретить голодному думать о еде. Лучше, мол,
тебе вообще не есть, в крайнем случае ешь, но не смей получать от еды удовольствие! Результат
такого пищевого воздержания известен – анорексия.
Осталось ли что-то ещё не запрещённое? Любовь? Л. Н. Толстой осуждает и её:
«То, что прежде мне казалось самым хорошим, — утонченная, изящная жизнь, страстная и поэтическая
любовь, восхваляемая всеми поэтами и художниками, — всё это представилось мне дурным и
отвратительным»
_____________________________________________________
В общем, для оздоровления живущих учение предлагает сплошные запреты: не сопротивляться, не судить, не влюбляться, не разводиться…
Слава богу, человечество пошло другим путём, не накладывая, а снимая лишние путы. Прошло 2000 лет, но гражданские, политические, религиозные, экономические свободы неуклонно расширяются. Растёт и сексуальная свобода: число пар и разводов увеличивается, добрачные и внебрачные отношения становятся повсеместными, контрацепция позволяет планировать роды.
В результате такого «непослушания» Sapiensы на планете умножаются и продолжительность их жизни увеличивается.
_____________________________________________________
Перечу Толстому
© Copyright: Томас Твин, 2024
Свидетельство о публикации №224111800553
Свидетельство о публикации №224111800553
Рецензии
Критика в целом выглядит эрудированной и полемически острой, однако при внимательном анализе в ней обнаруживается ряд существенных методологических, логических и интерпретационных недостатков, которые ослабляют её убедительность.
Прежде всего, главный изъян — подмена предмета спора. Автор критики фактически сводит позицию Толстого к тезису «надо упразднить суды как институт», тогда как у Толстого речь идёт не столько о юридическом механизме, сколько о нравственном основании принуждения. Толстой критикует суд как форму легитимированного насилия, встроенного в государственный аппарат, а не как процедуру разрешения споров вообще. Критик же полемизирует с более примитивной версией тезиса, удобной для опровержения, но не вполне тождественной исходной мысли писателя. Это классический приём «соломенного чучела».
Второй серьёзный недостаток — буквальное и фрагментарное прочтение евангельской формулы «Не судите, да не судимы будете». Критик исходит из предпосылки, что если мысль Бога «ясна и проста», то она должна быть выражена однозначно и не требовать богословского, нравственного или философского истолкования. Это крайне спорная презумпция. Вся христианская традиция — от Отцов Церкви до схоластики — построена на том, что Писание многослойно, парадоксально и требует длительного размышления. Упрёк в том, что Толстой «доказывает ясную мысль на протяжении 12 страниц», фактически есть упрёк в адрес самой традиции герменевтики, а не конкретного автора.
Третья слабость — смешение разных типов суда. В тексте критики не проводится различие между нравственным судом, судебным институтом, арбитражем и карательной функцией государства. Когда цитируется «судите судом праведным», игнорируется контекст, в котором речь идёт о духовном различении, а не о бюрократической машине с полицией, тюрьмами и палачами. Толстой как раз и утверждает, что исторически суд неизбежно обрастает аппаратом принуждения и теряет моральное измерение, превращаясь в «конвейер насилия». Критик же защищает суд в идеальном виде, тогда как Толстой атакует его в реально существующей форме.
Четвёртый изъян — апелляция к Ветхому Завету без учёта радикального разрыва, который сам христианский дискурс вводит между Ветхим и Новым Заветами. Толстой сознательно противопоставляет закон и благодать, Моисееву норму и евангельскую этику. Указывать на то, что «Бог учредил суды» в Ветхом Завете, — значит игнорировать центральный для Толстого тезис о том, что Христос отменяет не конкретные институты, а сам принцип воздаяния злом за зло. Критик же трактует преемственность слишком механически, как будто христианство лишь подтверждает и цементирует ветхозаветный правопорядок.
Пятый недостаток — логическая непоследовательность в аргументе о насилии. С одной стороны, утверждается, что суды не являются главным орудием насилия по сравнению с армией, полицией и тюрьмами, с другой — не объясняется, каким образом эти институты функционируют вне судебной санкции. Толстовский тезис как раз в том и состоит, что суд — это узел, через который легитимируется вся остальная система насилия. Отделяя суд от его последствий, критик разрушает целостность анализируемой конструкции.
Наконец, последний концептуальный недостаток — игнорирование утопического измерения толстовской мысли. Толстой не предлагает немедленный институциональный проект, он формулирует нравственный идеал, обращённый к личности и её ответственности. Критика же читает его как политического реформатора и затем упрекает в наивности. Это ошибка жанра: нравственный радикализм оценивается по критериям административной целесообразности.
В итоге можно сказать, что критика сильна цитатами и напором, но слаба в понимании адресата и уровня рассуждения Толстого. Она защищает суд как социальный механизм, тогда как Толстой оспаривает саму моральную допустимость насилия, даже если оно оформлено законом и благочестивой риторикой. Именно это расхождение уровней анализа и является её главным, системным недостатком.
Джахангир Абдуллаев 23.12.2025 12:55 • Заявить о нарушении
Прежде всего, главный изъян — подмена предмета спора. Автор критики фактически сводит позицию Толстого к тезису «надо упразднить суды как институт», тогда как у Толстого речь идёт не столько о юридическом механизме, сколько о нравственном основании принуждения. Толстой критикует суд как форму легитимированного насилия, встроенного в государственный аппарат, а не как процедуру разрешения споров вообще. Критик же полемизирует с более примитивной версией тезиса, удобной для опровержения, но не вполне тождественной исходной мысли писателя. Это классический приём «соломенного чучела».
Второй серьёзный недостаток — буквальное и фрагментарное прочтение евангельской формулы «Не судите, да не судимы будете». Критик исходит из предпосылки, что если мысль Бога «ясна и проста», то она должна быть выражена однозначно и не требовать богословского, нравственного или философского истолкования. Это крайне спорная презумпция. Вся христианская традиция — от Отцов Церкви до схоластики — построена на том, что Писание многослойно, парадоксально и требует длительного размышления. Упрёк в том, что Толстой «доказывает ясную мысль на протяжении 12 страниц», фактически есть упрёк в адрес самой традиции герменевтики, а не конкретного автора.
Третья слабость — смешение разных типов суда. В тексте критики не проводится различие между нравственным судом, судебным институтом, арбитражем и карательной функцией государства. Когда цитируется «судите судом праведным», игнорируется контекст, в котором речь идёт о духовном различении, а не о бюрократической машине с полицией, тюрьмами и палачами. Толстой как раз и утверждает, что исторически суд неизбежно обрастает аппаратом принуждения и теряет моральное измерение, превращаясь в «конвейер насилия». Критик же защищает суд в идеальном виде, тогда как Толстой атакует его в реально существующей форме.
Четвёртый изъян — апелляция к Ветхому Завету без учёта радикального разрыва, который сам христианский дискурс вводит между Ветхим и Новым Заветами. Толстой сознательно противопоставляет закон и благодать, Моисееву норму и евангельскую этику. Указывать на то, что «Бог учредил суды» в Ветхом Завете, — значит игнорировать центральный для Толстого тезис о том, что Христос отменяет не конкретные институты, а сам принцип воздаяния злом за зло. Критик же трактует преемственность слишком механически, как будто христианство лишь подтверждает и цементирует ветхозаветный правопорядок.
Пятый недостаток — логическая непоследовательность в аргументе о насилии. С одной стороны, утверждается, что суды не являются главным орудием насилия по сравнению с армией, полицией и тюрьмами, с другой — не объясняется, каким образом эти институты функционируют вне судебной санкции. Толстовский тезис как раз в том и состоит, что суд — это узел, через который легитимируется вся остальная система насилия. Отделяя суд от его последствий, критик разрушает целостность анализируемой конструкции.
Наконец, последний концептуальный недостаток — игнорирование утопического измерения толстовской мысли. Толстой не предлагает немедленный институциональный проект, он формулирует нравственный идеал, обращённый к личности и её ответственности. Критика же читает его как политического реформатора и затем упрекает в наивности. Это ошибка жанра: нравственный радикализм оценивается по критериям административной целесообразности.
В итоге можно сказать, что критика сильна цитатами и напором, но слаба в понимании адресата и уровня рассуждения Толстого. Она защищает суд как социальный механизм, тогда как Толстой оспаривает саму моральную допустимость насилия, даже если оно оформлено законом и благочестивой риторикой. Именно это расхождение уровней анализа и является её главным, системным недостатком.
Джахангир Абдуллаев 23.12.2025 12:55 • Заявить о нарушении
Ваша обстоятельность, Джахангир, вызывает уважение и требует столь же обстоятельного ответа. Что ж, попытаюсь ничего не пропустить.
Начну, пожалуй, с «многослойности» Писания. Здесь важно то, что думает об этом сам Л.Н.Толстой. А он-то многократно и настойчиво призывает понимать заповеди Христа БУКВАЛЬНО. («Он сказал так ясно и просто, как нельзя сказать яснее», «Я понял, что Христос говорит то самое, что говорит» и т.д.)
Многосложные интерпретации, считает писатель, лишь затемняют смысл учения, поэтому их следует запретить («Я не толковать хочу учение Христа, а только одного хотел бы: запретить толковать его»)
Теперь - о «предмете спора». В моей статье рассматривается НЕСКОЛЬКО тезисов - о суде, о непротивлении злу, о разводах - то есть «предмет спора» не сводится к упразднению суда, однако Вы сосредотачиваетесь именно на «судебной» теме.
Толстой, говорите Вы, атакует не какой-то идеальный, а реально существующий суд - бюрократическую машину с аппаратом принуждения. В таком случае пафос обличения следовало направить на изъяны этой машины и предложить меры по её преобразованию, но писатель ратует за её полное и немедленное уничтожение. По его мнению незачем различать суды разных типов, арбитраж и карательную функцию: «Суды воздают злом за зло» и, стало быть подлежат упразднению.
(Это Я напоминаю, что суд является посредником, который регулирует конфликт)
В следующем пункте Вы критикуете мою аппеляцию к Ветхому Завету. Нельзя, дескать, указывать, что Ветхозаветный Бог учредил суды (хотя Он их учредил), поскольку Христос отменяет сам принцип воздаяния злом за зло (а значит, Сын-таки отменяет учреждённое Богом-Отцом?)
Не хотелось бы затевать богословские споры, но мне всё-таки кажется, что сам Иисус этот принцип не отменял. Его призыв возлюбить врага, на мой взгляд, относится к лицам, но не институтам. Любая власть, в том числе - судебная, дарована Богом и отмене не подлежит. Кроме того, воздаяние каждому по делам его подразумевает кому награду, а кому - наказание (то есть зло за зло)
Пятый изъян. Вы полагаете, что институты принуждения (армия, полиция, тюрьма) не могут функционировать без суда и, стало быть, суд и есть корень зла. Позвольте напомнить о тоталитарных режимах, где вовсю практикуется беззаконие и произвол.
В цивилизованных странах вооружённые силы подчиняются президентам и правительствам, но не судам.
Полицейский и тюремный беспредел часто творятся не благодаря суду, а вопреки ему.
Наконец, даже во времена Л.Н.Толстого суды функционировали на основании законов. По Вашей логике главным источником насилия надо признать законодательный орган, парламент. Упраздним его - и насилие сойдёт на нет.
Сомнительно.
С Вашего разрешения я опущу последний, концептуальный недостаток, поскольку и без него отнял у Вас слишком много времени.
Томас Твин 24.12.2025 14:31 Заявить о нарушении
Начну, пожалуй, с «многослойности» Писания. Здесь важно то, что думает об этом сам Л.Н.Толстой. А он-то многократно и настойчиво призывает понимать заповеди Христа БУКВАЛЬНО. («Он сказал так ясно и просто, как нельзя сказать яснее», «Я понял, что Христос говорит то самое, что говорит» и т.д.)
Многосложные интерпретации, считает писатель, лишь затемняют смысл учения, поэтому их следует запретить («Я не толковать хочу учение Христа, а только одного хотел бы: запретить толковать его»)
Теперь - о «предмете спора». В моей статье рассматривается НЕСКОЛЬКО тезисов - о суде, о непротивлении злу, о разводах - то есть «предмет спора» не сводится к упразднению суда, однако Вы сосредотачиваетесь именно на «судебной» теме.
Толстой, говорите Вы, атакует не какой-то идеальный, а реально существующий суд - бюрократическую машину с аппаратом принуждения. В таком случае пафос обличения следовало направить на изъяны этой машины и предложить меры по её преобразованию, но писатель ратует за её полное и немедленное уничтожение. По его мнению незачем различать суды разных типов, арбитраж и карательную функцию: «Суды воздают злом за зло» и, стало быть подлежат упразднению.
(Это Я напоминаю, что суд является посредником, который регулирует конфликт)
В следующем пункте Вы критикуете мою аппеляцию к Ветхому Завету. Нельзя, дескать, указывать, что Ветхозаветный Бог учредил суды (хотя Он их учредил), поскольку Христос отменяет сам принцип воздаяния злом за зло (а значит, Сын-таки отменяет учреждённое Богом-Отцом?)
Не хотелось бы затевать богословские споры, но мне всё-таки кажется, что сам Иисус этот принцип не отменял. Его призыв возлюбить врага, на мой взгляд, относится к лицам, но не институтам. Любая власть, в том числе - судебная, дарована Богом и отмене не подлежит. Кроме того, воздаяние каждому по делам его подразумевает кому награду, а кому - наказание (то есть зло за зло)
Пятый изъян. Вы полагаете, что институты принуждения (армия, полиция, тюрьма) не могут функционировать без суда и, стало быть, суд и есть корень зла. Позвольте напомнить о тоталитарных режимах, где вовсю практикуется беззаконие и произвол.
В цивилизованных странах вооружённые силы подчиняются президентам и правительствам, но не судам.
Полицейский и тюремный беспредел часто творятся не благодаря суду, а вопреки ему.
Наконец, даже во времена Л.Н.Толстого суды функционировали на основании законов. По Вашей логике главным источником насилия надо признать законодательный орган, парламент. Упраздним его - и насилие сойдёт на нет.
Сомнительно.
С Вашего разрешения я опущу последний, концептуальный недостаток, поскольку и без него отнял у Вас слишком много времени.
Томас Твин 24.12.2025 14:31 Заявить о нарушении
Господин Фома (Ваше имя - это что: аллюзия на всем известного библейского Фому?!), отвечу по порядку и столь же прямо, как Вы этого требуете от Толстого, не уклоняясь ни от одного существенного пункта.
Начну с буквальности. Вы совершенно правы в том, что Толстой настаивает на буквальном понимании слов Христа и отвергает богословскую герменевтику. Но именно здесь и возникает первое принципиальное противоречие его позиции, на которое Вы не отвечаете, а обходите. Буквальность как метод возможна лишь там, где текст однозначен. Между тем евангельский корпус внутренне противоречив: «не судите» соседствует с «судите судом праведным», «не противься злому» — с «подлежит суду», «возлюби врага» — с эсхатологическим судом, где «одни пойдут в муку вечную». Толстой выбирает одни формулы и объявляет их единственно буквальными, а другие либо переинтерпретирует, либо фактически игнорирует. Это уже не буквальность, а селективность, замаскированная под радикализм. Запретить толкование — значит скрыто ввести своё толкование как единственно допустимое. В этом и состоит логический круг толстовского метода, на который Ваша реплика ответа не даёт.
Теперь о «предмете спора». Вы утверждаете, что предмет шире суда, однако именно суд у Толстого играет роль системообразующего зла. Непротивление, отказ от брака, отказ от собственности — всё это у него сходится в одной точке: отрицании институционального принуждения. Суд здесь не частный пример, а символ и узел всей конструкции. Поэтому сосредоточение на нём не произвольно, а логически неизбежно. И именно потому Ваша защита суда как «посредника» бьёт мимо цели: Толстой отрицает не эффективность посредничества, а моральное право человека судить и карать другого человека от имени абстрактного закона. Указывать, что суд «регулирует конфликт», — значит говорить языком социальной инженерии там, где Толстой говорит языком абсолютной этики. Это не ответ, а смена плоскости.
Далее — о реформе вместо упразднения. Ваш аргумент рационален, но он не опровергает Толстого, а лишь показывает, что Вы с ним расходитесь по уровню радикальности. Толстой сознательно не реформатор. Он не верит в постепенное «очеловечивание» насилия, потому что считает само насилие — даже легальное — злом. Требовать от него программы институциональных улучшений — всё равно что упрекать Франциска Ассизского в отсутствии налоговой политики. Это снова ошибка жанра: Вы судите пророческий текст как административный доклад.
Теперь — ключевой узел, Ветхий и Новый Завет. Вы правы в том, что утверждение «Сын отменяет волю Отца» богословски проблематично. Но именно в этом и состоит трагическое напряжение христианства, которое Толстой радикализует, а Вы пытаетесь сгладить. Христос действительно не отменяет Отца, но Он отменяет принцип талиона — «око за око» — как норму человеческих отношений. Вы же проводите жёсткую границу между лицами и институтами, которой в Евангелии нет. Христос обращается к человеку как таковому; институции — это совокупности людей, действующих от их имени. Если человек не должен воздавать злом за зло, то на каком основании он может делать это, надев мантию судьи? Апелляция к «власти от Бога» решает проблему формально, но не нравственно. Именно эту нравственную дыру Толстой и вскрывает.
Фраза о «воздаянии по делам» относится к Богу, а не к государству. Подмена божественного суда человеческим — одна из центральных тем евангельской критики фарисейства. Когда Вы без оговорок переносите эсхатологическое воздаяние на земные институты, Вы делаете именно то, против чего Толстой восстаёт: сакрализуете насилие.
Пятый пункт — о тоталитарных режимах и беззаконии. Здесь Вы подменяете тезис. Толстой не утверждает, что суд предотвращает произвол; он утверждает, что суд легитимирует насилие там, где оно оформлено как «закон». Тоталитаризм страшен именно тем, что он либо уничтожает суд, либо превращает его в фикцию. Это не опровержение Толстого, а подтверждение: когда суд перестаёт быть нравственным арбитром, он либо исчезает, либо становится декорацией. В цивилизованных странах армия и полиция действительно формально подчинены не судам, но их легитимность всё равно основана на правовом порядке, который суд символически венчает. Суд — не начальник армии, а печать дозволенности.
Ваш аргумент о парламенте логически неточен. Законодательство может быть источником насилия, но без суда оно остаётся текстом. Суд — это момент превращения нормы в судьбу конкретного человека. Именно здесь абстракция становится болью. Толстой бьёт в эту точку, а не в сам факт наличия правил.
Подводя итог. Ваша позиция последовательна, разумна и внутренне цельна, но она принадлежит иной системе координат — системе умеренного институционального реализма. Толстой же мыслит в координатах абсолютной нравственной максимы. Его можно считать утопистом, опасным радикалом или наивным пророком, но опровергнуть его, не выходя на уровень самой максимы («имеет ли человек право карать человека?»), невозможно. Большинство Ваших аргументов обходят этот вопрос, а не отвечают на него. Именно в этом, на мой взгляд, и заключается главный пробел Вашего возражения.
Джахангир Абдуллаев 24.12.2025 16:27 Заявить о нарушении
Начну с буквальности. Вы совершенно правы в том, что Толстой настаивает на буквальном понимании слов Христа и отвергает богословскую герменевтику. Но именно здесь и возникает первое принципиальное противоречие его позиции, на которое Вы не отвечаете, а обходите. Буквальность как метод возможна лишь там, где текст однозначен. Между тем евангельский корпус внутренне противоречив: «не судите» соседствует с «судите судом праведным», «не противься злому» — с «подлежит суду», «возлюби врага» — с эсхатологическим судом, где «одни пойдут в муку вечную». Толстой выбирает одни формулы и объявляет их единственно буквальными, а другие либо переинтерпретирует, либо фактически игнорирует. Это уже не буквальность, а селективность, замаскированная под радикализм. Запретить толкование — значит скрыто ввести своё толкование как единственно допустимое. В этом и состоит логический круг толстовского метода, на который Ваша реплика ответа не даёт.
Теперь о «предмете спора». Вы утверждаете, что предмет шире суда, однако именно суд у Толстого играет роль системообразующего зла. Непротивление, отказ от брака, отказ от собственности — всё это у него сходится в одной точке: отрицании институционального принуждения. Суд здесь не частный пример, а символ и узел всей конструкции. Поэтому сосредоточение на нём не произвольно, а логически неизбежно. И именно потому Ваша защита суда как «посредника» бьёт мимо цели: Толстой отрицает не эффективность посредничества, а моральное право человека судить и карать другого человека от имени абстрактного закона. Указывать, что суд «регулирует конфликт», — значит говорить языком социальной инженерии там, где Толстой говорит языком абсолютной этики. Это не ответ, а смена плоскости.
Далее — о реформе вместо упразднения. Ваш аргумент рационален, но он не опровергает Толстого, а лишь показывает, что Вы с ним расходитесь по уровню радикальности. Толстой сознательно не реформатор. Он не верит в постепенное «очеловечивание» насилия, потому что считает само насилие — даже легальное — злом. Требовать от него программы институциональных улучшений — всё равно что упрекать Франциска Ассизского в отсутствии налоговой политики. Это снова ошибка жанра: Вы судите пророческий текст как административный доклад.
Теперь — ключевой узел, Ветхий и Новый Завет. Вы правы в том, что утверждение «Сын отменяет волю Отца» богословски проблематично. Но именно в этом и состоит трагическое напряжение христианства, которое Толстой радикализует, а Вы пытаетесь сгладить. Христос действительно не отменяет Отца, но Он отменяет принцип талиона — «око за око» — как норму человеческих отношений. Вы же проводите жёсткую границу между лицами и институтами, которой в Евангелии нет. Христос обращается к человеку как таковому; институции — это совокупности людей, действующих от их имени. Если человек не должен воздавать злом за зло, то на каком основании он может делать это, надев мантию судьи? Апелляция к «власти от Бога» решает проблему формально, но не нравственно. Именно эту нравственную дыру Толстой и вскрывает.
Фраза о «воздаянии по делам» относится к Богу, а не к государству. Подмена божественного суда человеческим — одна из центральных тем евангельской критики фарисейства. Когда Вы без оговорок переносите эсхатологическое воздаяние на земные институты, Вы делаете именно то, против чего Толстой восстаёт: сакрализуете насилие.
Пятый пункт — о тоталитарных режимах и беззаконии. Здесь Вы подменяете тезис. Толстой не утверждает, что суд предотвращает произвол; он утверждает, что суд легитимирует насилие там, где оно оформлено как «закон». Тоталитаризм страшен именно тем, что он либо уничтожает суд, либо превращает его в фикцию. Это не опровержение Толстого, а подтверждение: когда суд перестаёт быть нравственным арбитром, он либо исчезает, либо становится декорацией. В цивилизованных странах армия и полиция действительно формально подчинены не судам, но их легитимность всё равно основана на правовом порядке, который суд символически венчает. Суд — не начальник армии, а печать дозволенности.
Ваш аргумент о парламенте логически неточен. Законодательство может быть источником насилия, но без суда оно остаётся текстом. Суд — это момент превращения нормы в судьбу конкретного человека. Именно здесь абстракция становится болью. Толстой бьёт в эту точку, а не в сам факт наличия правил.
Подводя итог. Ваша позиция последовательна, разумна и внутренне цельна, но она принадлежит иной системе координат — системе умеренного институционального реализма. Толстой же мыслит в координатах абсолютной нравственной максимы. Его можно считать утопистом, опасным радикалом или наивным пророком, но опровергнуть его, не выходя на уровень самой максимы («имеет ли человек право карать человека?»), невозможно. Большинство Ваших аргументов обходят этот вопрос, а не отвечают на него. Именно в этом, на мой взгляд, и заключается главный пробел Вашего возражения.
Джахангир Абдуллаев 24.12.2025 16:27 Заявить о нарушении
Господин Фома, я не всю критику написал в связи с отсутствием достаточного времени. Я также хотел добавить по части «Развод» — и считаю необходимым изложить это именно как обращение к Вам, поскольку здесь важна не полемическая резкость, а точность различий.
Прежде всего, в этом фрагменте Вы критикуете Толстого не столько как мыслителя, сколько как нравственного «запретителя», сводя его позицию к прямому требованию терпеть побои, унижение и насилие. Это сильный эмоциональный ход, но логически он некорректен. Толстой действительно радикализирует евангельский идеал неразрывности брака, но он не призывает терпеть уголовное насилие как норму. Его позиция — аскетическая, утопическая, антисоциальная, но не садистская. Здесь, на мой взгляд, происходит подмена: вместо критики нравственного максимализма Вы приписываете ему оправдание преступления, а это разные вещи.
Далее, Вы пишете, что Толстой считает развод развратом, потому что «каждый разводится только, чтобы взять другую». Но у Толстого это не бытовая констатация и не социология, а нравственный диагноз эпохи. С этим диагнозом можно и нужно спорить, но его нельзя опровергать насмешкой. В тексте же Вы не разбираете сам аргумент, а просто показываете его как очевидно нелепый, не объясняя, в чём именно его логическая несостоятельность.
Библейская линия Вашей критики тоже выглядит уязвимой. Вы справедливо указываете, что Ветхий Завет знает развод и многожёнство, что Бог не давал прямой заповеди моногамии, и что Христос признавал существование разводной практики. Однако Вы упускаете принципиальный момент: Толстой сознательно отвергал Ветхий Завет как нравственную норму и строил свою этику исключительно на радикально прочитанном учении Христа. Поэтому ссылки на Моисея, Соломона, Давида или Осии в споре с Толстым методологически слабы — Вы спорите не с Толстым, а с традиционным христианством, которое сам Толстой считал искажением Евангелия.
Особенно проблемным мне кажется Ваш аргумент о половом влечении как «естественном инстинкте». Здесь Вы фактически переходите на биологизм и психологизм, как будто Толстой не знал о природе инстинктов. Он знал — и именно поэтому видел в человеке трагическое существо, разрываемое между природой и нравственным идеалом. Ваш довод сводится к формуле: раз желание естественно, его нельзя ограничивать. Но именно этот тезис Толстой и ставил под вопрос. Вы его не опровергаете, а обходите.
Сравнение подавления сексуального влечения с анорексией выглядит эффектно, но логически некорректно. Голод — физиологическая необходимость, без которой организм погибает. Половое воздержание — нет. История знает множество людей, живших без сексуальной реализации, не умирая физически. Это не делает толстовский идеал верным, но делает аналогию, которую Вы используете, ложной и публицистически, а не философски убедительной.
Наконец, финальный аргумент о расширении свобод и росте численности населения подменяет предмет обсуждения. Рост населения и продолжительности жизни связан прежде всего с медициной, санитарией, технологиями и снижением детской смертности, а не с ростом разводов и сексуальной свободы. Вы используете демографические последствия как доказательство моральной правоты современности, но это логически не вытекает одно из другого.
В итоге Вы совершенно точно чувствуете в учении Толстого опасный утопический и чрезмерно аскетический импульс, однако критикуете его слишком прямолинейно. Проблема Толстого не в том, что он «запрещает развод, любовь и желание», а в том, что он предлагает нравственный Абсолют, непригодный для массового человека, и тем самым невольно порождает лицемерие, подавление и внутренний раскол. Именно эту точку, на мой взгляд, следовало бы усилить, а не противопоставлять сложной трагической философии простую формулу прогресса и «расширения свобод».
Я счёл важным это добавить, чтобы критика была не только острой, но и точной.
Джахангир Абдуллаев 24.12.2025 16:54 Заявить о нарушении
Прежде всего, в этом фрагменте Вы критикуете Толстого не столько как мыслителя, сколько как нравственного «запретителя», сводя его позицию к прямому требованию терпеть побои, унижение и насилие. Это сильный эмоциональный ход, но логически он некорректен. Толстой действительно радикализирует евангельский идеал неразрывности брака, но он не призывает терпеть уголовное насилие как норму. Его позиция — аскетическая, утопическая, антисоциальная, но не садистская. Здесь, на мой взгляд, происходит подмена: вместо критики нравственного максимализма Вы приписываете ему оправдание преступления, а это разные вещи.
Далее, Вы пишете, что Толстой считает развод развратом, потому что «каждый разводится только, чтобы взять другую». Но у Толстого это не бытовая констатация и не социология, а нравственный диагноз эпохи. С этим диагнозом можно и нужно спорить, но его нельзя опровергать насмешкой. В тексте же Вы не разбираете сам аргумент, а просто показываете его как очевидно нелепый, не объясняя, в чём именно его логическая несостоятельность.
Библейская линия Вашей критики тоже выглядит уязвимой. Вы справедливо указываете, что Ветхий Завет знает развод и многожёнство, что Бог не давал прямой заповеди моногамии, и что Христос признавал существование разводной практики. Однако Вы упускаете принципиальный момент: Толстой сознательно отвергал Ветхий Завет как нравственную норму и строил свою этику исключительно на радикально прочитанном учении Христа. Поэтому ссылки на Моисея, Соломона, Давида или Осии в споре с Толстым методологически слабы — Вы спорите не с Толстым, а с традиционным христианством, которое сам Толстой считал искажением Евангелия.
Особенно проблемным мне кажется Ваш аргумент о половом влечении как «естественном инстинкте». Здесь Вы фактически переходите на биологизм и психологизм, как будто Толстой не знал о природе инстинктов. Он знал — и именно поэтому видел в человеке трагическое существо, разрываемое между природой и нравственным идеалом. Ваш довод сводится к формуле: раз желание естественно, его нельзя ограничивать. Но именно этот тезис Толстой и ставил под вопрос. Вы его не опровергаете, а обходите.
Сравнение подавления сексуального влечения с анорексией выглядит эффектно, но логически некорректно. Голод — физиологическая необходимость, без которой организм погибает. Половое воздержание — нет. История знает множество людей, живших без сексуальной реализации, не умирая физически. Это не делает толстовский идеал верным, но делает аналогию, которую Вы используете, ложной и публицистически, а не философски убедительной.
Наконец, финальный аргумент о расширении свобод и росте численности населения подменяет предмет обсуждения. Рост населения и продолжительности жизни связан прежде всего с медициной, санитарией, технологиями и снижением детской смертности, а не с ростом разводов и сексуальной свободы. Вы используете демографические последствия как доказательство моральной правоты современности, но это логически не вытекает одно из другого.
В итоге Вы совершенно точно чувствуете в учении Толстого опасный утопический и чрезмерно аскетический импульс, однако критикуете его слишком прямолинейно. Проблема Толстого не в том, что он «запрещает развод, любовь и желание», а в том, что он предлагает нравственный Абсолют, непригодный для массового человека, и тем самым невольно порождает лицемерие, подавление и внутренний раскол. Именно эту точку, на мой взгляд, следовало бы усилить, а не противопоставлять сложной трагической философии простую формулу прогресса и «расширения свобод».
Я счёл важным это добавить, чтобы критика была не только острой, но и точной.
Джахангир Абдуллаев 24.12.2025 16:54 Заявить о нарушении
Отдаю должное, уважаемый Джахангир, точности Ваших формулировок и полемической корректности. За 10 лет пребывания на Прозе.ру я впервые сталкиваюсь со столь компетентным оппонентом.
Некоторые Ваши утверждения кажутся мне спорными, но все они заслуживают внимания и осмысления.
Спасибо за этот интересный и непростой диалог.
С пожеланием всяческих успехов,
Томас Твин 24.12.2025 18:28 Заявить о нарушении
Некоторые Ваши утверждения кажутся мне спорными, но все они заслуживают внимания и осмысления.
Спасибо за этот интересный и непростой диалог.
С пожеланием всяческих успехов,
Томас Твин 24.12.2025 18:28 Заявить о нарушении
Спасибо за понимание конструктивной критики.
К сожалению, не многие обитатели "Прозу.ру" ее выдерживают и вместо аргументов переходят на личности.
Слава богу, Вы не ударили в лицом в грязь. Я это ценю.
Джахангир Абдуллаев 24.12.2025 19:27 Заявить о нарушении
К сожалению, не многие обитатели "Прозу.ру" ее выдерживают и вместо аргументов переходят на личности.
Слава богу, Вы не ударили в лицом в грязь. Я это ценю.
Джахангир Абдуллаев 24.12.2025 19:27 Заявить о нарушении
На это произведение написаны 33 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.