Птица на асфальте

         На остановке почти нет людей – автобус ушел из-под носа. Зато можно присесть на лавочку. Ноги гудят. И сумка тяжелая. Теперь, наверное, придется долго ждать.

         Голова чугунная – не спала всю ночь. Плакала. Вспоминала. Глаза его зеленые. У них у всех глаза зеленые, как изумруды. Думала, позабылось все, притупилось. И тут снова эти глаза. Я сразу поняла – это мне знак.
 
         Тяжело на сердце. Ничего я не смогла поправить. Опять ничего не смогла. Не успела.
 
         Ну почему так, Господи, почему?

         Почему ты не даешь мне ничего изменить, даже самую малость не даешь?..
 
         Над разогретым асфальтом шоссе стоит зыбь.
 
         Что-то чернеется на сером асфальте дороги мохнатым клубком, топорщится на ветру, но остается мертвенно неподвижным. О боже, кажется, это чей-то трупик? Совсем маленький. Наверное, птица. Черная в крапинку. Может, дрозд или стриж. Фура могла сбить. Летела птичка по своим делам, да врезалась в большегруз, они здесь носятся, как сумасшедшие. Бедная, бедная птичка. Сегодняшнее утро стало для нее последним. Больше не взлететь ей над лесом, больше не увидеть солнце, не запеть свою звонкую песню. Ветер перебирает ее перышки, словно пытается расшевелить, оживить. Напрасно. Все напрасно. Ничего уже не исправить, ничего не изменить. Хорошо еще, что трупик лежит близко к обочине, в этот карман к остановке заезжают только автобусы. Иначе раскатали бы маленькое тельце по асфальту, растерзали, изуродовали.

          О господи, сердце сжалось. Что это я, плачу? Ну что мне эта птичка.
Ах ты, боже мой, бедная моя птичка! Вот и ты не успела, не увернулась, не справилась. Вот и ты, как я… Как когда-то я – не увернулась, не справилась, не смогла взлететь после удара.

          Какая же тоска, Господи! Голова чугунная – не спала всю ночь. Столько лет прошло, казалось, забыто все.  Не помню больше ничего. Не хочу помнить…

***

          Не помню ничего.

          Солнечный день. Ослепительно солнечный.
 
          И ветер. Сильный, сбивающий с ног ветер.

          Глаза у него изумрудно-зеленые. Смотрю в его глаза и не могу ни слова сказать.
 
          Ветер треплет мою челку из стороны в сторону, мешая смотреть. А он щурится от солнца, улыбается – ямочки на щеках, что-то говорит – ничего не слышно, ветер уносит ничего не значащие слова, далеко уносит. Белая рубашка надувается крыльями за спиной. Ангел? 

          А глаза зеленые смеются, в душу изумрудной змейкой вползают. Демон!

          Горячие пальцы крепко сжимают локоть. Надо уйти! Оттолкнуть его и уйти.

          Я жмурюсь, отворачиваюсь, совсем закрываю глаза - цветные круги в темноте, шум в ушах, тепло его рук на моем затылке. Горячие губы.У него? У меня? Уже не разобрать.

         Оттолкнуть и уйти!

         Щетина колется. Больно колется. Специально трусь щекой – пусть боль отрезвит, поможет. Больно и сладко. Ах, как сладко! Дышать. Не могу дышать!

         Скорее вырваться, уйти! Скорее!

         Не могу оторваться… не могу… Не могу уйти…Будь, что будет! Будь, что будет…

         Не возжелай чужого, не укради!
 
         А я желаю, я краду! Краду его у жены, у детей. Краду – хоть капельку счастья себе, хоть мгновение, хоть крохотную частичку…
 
Все помню…

***

         Потом помню - белый кабинет, холод металла под коленками, надменный голос пожилой дамы-гинеколога:

- Замужем?

- Нет.

- Оставлять беременность будете?

- Нет…

Не убий!
 
          Серые больничные простыни, облезлая тумбочка пахнет хлоркой. Угрюмые соседки в выцветших халатах. Панцирная сетка кровати оседает под моим телом, прогибается с зубным скрежетом, увлекая ниже и ниже, в черную ночную бездну.
 
          Ночь пережить, и все кончится. Завтра кончится. Только одну ночь пережить.

          Если бы знала тогда - никогда эта ночь не кончится, никогда!
 
          Черный страх, животный страх! Не боли страшно, не последствий. Страшно себя, страшно черного, непростительного, непреодолимого собственного решения. На одной чаше весов все правильные доводы:
  - он не бросит семью,
  - как я одна, ну куда в общагу с ребенком, кому нужен этот ребенок? Никому.
  - зачем ломать свою жизнь, молодая совсем, все потом еще будет, все пока еще можно исправить.

 А на другой чаше – щемящее, беззащитное, крохотное, с такими же зелеными глазами, умоляющее о пощаде – родненькая, не убивай! Пощади, родненькая!
 
Господи! Спаси!

Серое утро.
 
            За больничным окном моросит дождь. На облетевшей березе мокнет нахохлившаяся птица. Комок черных перьев в крапинку. Ветер качает ветку, качает птицу. Она цепляется коготками, боится сорваться. Топорщатся ее перышки, все сильнее ветер. Как ей, наверное, страшно и одиноко. Так же, наверное, как…
 
            По оконному стеклу сползают вязкие капли дождя.
 
            Господи! Пусть время остановится! Не надо дальше, не надо!

- Иванова, в операционную!

            Родненькая, не убивай! Родненькая!

            И я убиваю.
 
            И корчусь от страшного надругательства над собой, над… Как вымолвить это?! Как забыть преданное на растерзание бездушной машине спрятанное в самой твоей глубине беззащитное, безответное, только тебе подвластное естество. Не могу… Есть нечто страшнее смерти. Есть нечто, чего боится даже смерть!
Я знаю это нечто.

            И считаю… Считаю с тех пор – сколько бы ему теперь было.

           «Все потом еще будет».

            А не будет потом уже ничего. Ни мужа, ни детей, ни покоя. Не будет.
И ничего нельзя исправить. Ничего. Ни исправить, ни изменить, ни отмолить.

            Ничего.

***

            Когда увидела его глаза зеленые, сразу поняла – это знак. Это мне знак…
 
            Он был самый дохлый из всех дачных котов. Самый дохлый, самый облезлый и самый жалкий. Обязательный участник и неизменный потерпевший всех кошачьих баталий. Хромой, с надорванным ухом, он прятался под моим крыльцом, вместо мяуканья только хрипел «Кхе-е-е, кхе-е-е».  Гнала его сначала, но он забивался глубже и глубже под дом – боялся других котов, других людей, всего жестокого беспощадного мира.

            Стала его подкармливать. В дом, правда, не пускала – уж больно грязный, блохастый и больной. Накладывала ему в пластиковую крышку Вискаса, он жадно заглатывал, не жуя, и требовал еще и еще. Однажды решила накормить до отвала. Съел три пакета подряд, а на четвертом его стошнило не пережеванным кормом вместе с белыми червями. Мерзкое зрелище. Вот почему он никак не мог наесться. Лечила его таблетками, порошками. Жалела. Но решила, что к себе домой с дачи не повезу.  Зачем мне такое счастье? Уж если и заводить кота, то здорового, породистого. А этот – ну на что мне такая головная боль. Ну а пока пусть себе живет под крыльцом. Пусть ест свой Вискас. 

            Так и жили с ним все лето. Он даже поправился немного, клочья свалявшейся шерсти отвалились, показалась черная шерстка. В крапинку. Утром выйду на крыльцо, а он уже сидит, дожидается.  «Кхе-е-е! Кхе-е-е» - завтракать просит. Поест и сидит до обеда, не уходит. Гладить рукой брезговала, а вот щеткой одежной гладила, ему нравилось, даже животик подставлял. Мурчал. Все в дом норовил пробраться. Он понимал, и я понимала, что мой дом – его последняя надежда выжить в этом страшном мире. Но я – кремень. Решила – «нет», значит – «нет»! Все доводы правильные.

            А на другой чаше весов – маленькое, обреченное существо, глаза как изумруды. И тоска в глазах, такая тоска…

            Но решила «нет» – значит «нет»!

            Лето кончилось. И вот настал день – я заказала такси, погрузила банки с вареньем, нехитрые свои пожитки, закрыла на замок дверь в домик.
 
            Кот сидел у крыльца и смотрел на меня своими зелеными глазами. Он все понял! Не подошел к наполненной до краев миске с Вискасом, не подошел ко мне проститься, он был неподвижен и безучастен, похожий на взъерошенный комок черной ветоши.  Но когда я села в машину и захлопнула дверцу, раздался его страшный сиплый крик: «Кхе-е-е! Кхе-е-е!», от которого у меня похолодело в груди.

- Котик ваш? – спросил водитель, - забирать не будете?

- Нет, не мой, поехали, - я отвернулась и больше не смотрела назад. А водитель больше со мной не разговаривал.

            Через неделю я приехала на дачу забрать кое-какие вещи.
 
            Вру.

            Приехала, потому что не спала ночами, все кота вспоминала.

            Приехала.
 
            На крыльце пустая перевернутая миска. Кота нет нигде. Никто не видел. Искала три дня. Не нашла. Уговаривала себя – нашел себе новых хозяев.

            Знаю, что нет. Больной, драный – кому он нужен.

            Никому.

            Только мне.

            Я это знала, и он это знал.

            Господи, ну почему, почему…

***

            Как долго нет автобуса. Людей на остановке уже много, значит, скоро придет.

            Фуры одна за другой с грохотом проносятся мимо, обдавая пылью и дымом людей, чахлые кустики на обочине, маленькую мертвую птичку на асфальте.

            Бедная, бедная. Даже мертвая ты подвергаешься страшной опасности – быть растерзанной, разорванной на тысячи частей безразличной машиной.

            Есть нечто страшнее смерти. Есть нечто, чего боится даже смерть.
 
            Ветер ерошит черные в крапинку перышки.  Сердце заходится от непонятной печали. Черные в крапинку. Мертвые. Все. Как сердце мое. Как грех непрощенный.

            Пока доставала носовой платок, вытирала заслезившиеся глаза, не заметила – автобус подходит. Большой такой, междугородний, повезло – там и кресла мягкие, и кондиционеры, и идет он быстрее. Люди уже потянулись на посадку, я тоже поднялась, как вижу – сворачивает автобус в карман к остановке, прямо на птичку. Вот сейчас и наедет на бедное тельце своим огромным черным колесом, вот сейчас!
 
            Перышки ее дрожат, вроде крылышком махнула?
 
            А вдруг жива еще?! Не может взлететь. Вон и клювик желтый повернула. Что? Что-то кричит?!

            Кхе-е-е! Кхе-е-е!

            Сверкнули зеленые изумруды:

            - Родненькая, не убивай! Родненькая, спаси!

Словно кипятком окатило с головы до ног, сердце подскочило к горлу:

            Я спасу! Я успею! Господи, помоги!

            Вскочила на ватные ноги, отшвырнула сумку прочь, бросилась под колеса.
 
            Ахнула остановка за спиной, закричала женщина, завизжали тормоза, пахнуло паленой резиной.
 
            Падая, ухватила черное, мягкое.

            Успела!

            Ладошка разжалась, хрустнув под колесом.

            Черная промасленная тряпка выпала из руки на асфальт, топорщась оборванными нитками.

            Нет, не птица  -  тряпка. Значит - зря?

            Нет! Значит - жива моя птичка, жива! Спасибо, Господи, спасибо!
 
            Огромная стая черных птиц, оглушительно хлопая крыльями, взвилась вверх, закрыла тысячей маленьких тел небесную синь, высокие облака, солнечный свет.
 
            Спасибо, Господи! Спасибо - ты вернул мне то, что важнее жизни! Спасибо.

            Спаси…



*Авторское фото