Пуговица Дантеса

Правильно было бы писать д’Антес, но я пишу Дантес и я думаю, что вы согласитесь со мной.

Когда началась дуэль между Пушкиным и Дантесом, стрелять было решено с двадцати шагов. Дуэлянты должны были по сигналу секундантов начать двигаться друг навстречу другу и стрелять тогда, когда сочтут нужным, но, дойдя до барьера, обозначенного шинелями секундантов, они должны были остановиться. То есть стрелять можно было раньше, или подойдя на самое близкое расстояние. После того, как дуэлянт сделал свой выстрел, он должен был оставаться на позиции, хотя мог повернуться боком и прикрыться рукой.

Пушкин к дуэли относился в данном случае чрезвычайно решительно, он выговорил минимальное расстояние для стрельбы и, разумеется, собирался стрелять только после того, как дойдёт до самого барьера. То есть не с начальной дистанции, а с вдвое меньшей, которая останется, когда оба дуэлянта подойдут к барьеру.

Тот, кто выстрелил бы раньше, имел бы то преимущество, что он мог бы ранить или даже убить соперника, что увеличивало его шансы. Но в случае промаха он оказывался в худшем положении, ведь он не мог бы уже стрелять, пока противник не выстрелит в ответ. Если первый раунд не даст результатов, возможно было примирение или второй раунд. Пушкин решительно высказался, что примирение невозможно, и у него были для этого предельно веские причины.

И вот что сообщает нам история. Дантес выстрелил, не доходя одного шага до барьера. То есть как раз тогда, когда, как он мог предполагать, Пушкин ещё не успеет выстрелить. И он попал. Пушкин упал, сражённый пулей. Но он был ещё жив. Дантес собирался покинуть позицию, но Пушкин потребовал, чтобы его соперник вернулся на место, чтобы он тоже мог сделать свой выстрел. Ему подали другой пистолет, поскольку в ствол его пистолета набился снег при падении. Он прицелился и выстрелил. Дантес упал.

«Он убит?»  - спросил Пушкин.

«Нет, ранен в руку», - ответил секундант Дантеса д’Аршиак.

Впоследствии оказалось, что Пушкин ранен в низ живота, рана смертельная. К тому же он потерял очень много крови.

Когда его привезли домой, долго не могли найти врача. Наконец, прибыл врач, который уже перед этим успел осмотреть Дантеса, к которому его вызывали по причине ранения в руку. Почему же только в руку? Ведь рукой он прикрывал тело, пуля пробила только мягкую часть руки, то есть не кость. Что же было дальше с пулей? И почему Дантес упал? Разве от ранения в руку падают? Не странно ли?

Вот что пишет по этому поводу Жуковский, который называет Дантеса Геккереном по имени «усыновившего» его барона (каковое усыновление не состоялось, строго говоря, но было принято на веру в кругах российского бомонда):

«Геккерен упал, но его сбила с ног только сильная контузия. Пуля пробила мясистые части правой руки, коею он закрыл себе грудь, и, будучи тем ослаблена, попала в пуговицу, которою панталоны держались на подтяжке».

Пуговица от панталон? Защитила от пули? Мягкие ткани руки ослабили её полёт?! Серьёзно?!

Встречается также утверждение, что это была пуговица от мундира. Давайте будем чуть серьёзнее. Может ли пуговица остановить пулю?

Диаметр пуговицы столь мал, что нет, не может. Даже если предположить, что это была медная пуговица, она не разлетится на куски от пули, то она и не остановит пулю. Она вместе с пулей войдёт в тело, или, если удар не строго по центру, то лишь ничтожно мало отклонит полёт пули, но не спасёт того, на чьём мундире она.

Кроме того, пуговицы на мундирах выпуклые, так что надо, чтобы пуля попала строго в центр, чтобы пуговица хотя бы как-то сработала, не развернулась, пропустив пулю, а хотя бы в ничтожной доле смягчила удар. А с обратной стороны у пуговицы петелька, которая может сработать как острие, помогающее пробить тело. В общем если учесть импульс пули, то пуговица – не преграда, она не спасёт дуэлянта от смерти.

Ну а если, как пишет Жуковский, речь идёт о пуговице от панталон, тогда, сами понимаете, это должна быть костяная пуговица, которая разлетится на куски. Если, конечно, Дантес не использовал пуговицы диаметром от пяти сантиметров и выше, плоские, толщиной не менее трёх миллиметров, а то и больше. Этакий пятак времён Екатерины Второй.  Ну, тогда, конечно, пуля пистолета 19 века не пробила бы такую с позволения сказать «пуговицу», однако и в этом случае Дантес получил бы изрядный удар, остался бы синяк.

Ну, если Дантес положил под мундир такую монету, она могла его спасти, но лишь случайно. Но если он, действительно, имел такую монету на груди, то он должен был бы честно сказать, что там была медная монета, толщиной около 5 мм, а не говорить о пуговице от панталон, не так ли?

Подкладывать под мундир такую монету означает преднамеренно применять меры против пули. Как минимум, не честно. Но понятия чести в России и во Франции в этом отношении могут разниться.

И вот тут, кажется, истина промелькнула своим краешком!

Почему Дантес через своего «приёмного отца», а на самом деле доминанта в гомосексуальных связях, просил отсрочки дуэли сначала на 24 часа, затем на две недели? Двадцать четыре часа, предположим, объясняются его занятостью по службе, а две недели для чего?

Когда Пушкин объявил свой вызов, оба Геккерена, молодой и старый, тряслись от страха как осиновый лист! И оба они старались, как могли, успокоить Пушкина, убедить его, что между Дантесом и Натальей Пушкиной не было ничего серьёзного.

А за этот срок вопрос дуэли был улажен тем, что Дантес признался, что якобы влюблён в старшую сестру Натальи Николаевны, Екатерину Гончарову, и даже попросил её руки. Пушкин не поверил, что свадьба состоится. Это объявление о желании жениться удивило всех – весь Петербург, так же, как и саму Екатерину, и более всех – Наталью Николаевну.

Дантес некоторое время разыгрывал влюблённого в Екатерину. Но через некоторое время он стал вести себя предельно нагло. Он возобновил свои ухаживания за Натальей Пушкиной, и дело дошло до того, что были тайные свидания, объяснения, шантаж (он угрожал застрелиться на её глазах, если она не уступит), и многое другое, что пересказывать просто противно.

Итак, Дантес, который ужасно боялся дуэли, вдруг стал решительно напрашиваться на неё!

Фактически у Пушкина не осталось выбора. Даже если бы он покинул Петербург, все решили бы, что он – рогоносец, Наталья Николаевна не честна. Но даже и это было невозможно, Пушкин был связан и долгами, и необходимостью продолжать работу над историей Петра Первого, и подготовкой журнала «Современник», за счёт которого надеялся расплатиться с долгами. Ему было невыносимо оставаться в Петербурге, где Наталья Николаевна продолжала открыто флиртовать с Дантесом, а он с ней, они снова вели себя как «пара».

В гневе Пушкин пишет Геккерену старшему оскорбительное письмо, в котором, в целом, оскорблениями является высказанная ему в лицо правда о его роли сводника в этом деле.  Это письмо он написал ранее, после рассылки мерзких дипломов, но не отправил, теперь же отредактировал его и выслал адресату.

В ответ он получает уже остро желанный им вызов на дуэль между ним и Дантесом.

Дантес, который ранее трусливо просил отсрочки, теперь сам вызывает Пушкина на дуэль. Причём, если бы ранее он принял вызов, право выбора оружия осталось бы за ним, что давало ему шанс. Выбрав холодное оружие, он мог бы преуспеть. Но, вызывав Пушкина, он такого права лишился, и Пушкин выбрал наиболее смертоносную дуэль – стреляться с короткого расстояния, с возможностью повторного обмена выстрелами.

Внимательно прочитаем письмо Пушкина. Оно не содержит такого текста, который не оставил бы возможности примирения. Так что Пушкин даже в этом своём последнем письме на самом деле допускал, что ему будут принесены извинения, что ситуация исправится, что Дантес оставит, наконец, в покое его жену, и займётся своей молодой супругой.

Вот дословно последние слова в письме Пушкина:

«Итак, я вынужден обратиться к вам, чтобы просить вас положить конец всем этим проискам, если вы хотите избежать нового скандала, перед которым я, конечно, не остановлюсь. Имею честь быть, барон. Ваш нижайший и покорнейший слуга».

Здесь нет указания на невозможность мирно разойтись! Напротив, здесь есть просьба, чтобы Геккерен и его «сын» Дантес оставили его, Пушкина, супругу в покое. Он «просит» положить конец проискам. Не требует, а просит.

Также там такие фразы: «Я вынужден признать, барон, что ваша собственная роль была не совсем прилична. Вы, представитель коронованной особы, вы отечески сводничали вашему сыну. По-видимому, всем его поведением (впрочем, в достаточной степени неловким) руководили вы. Это вы, вероятно, диктовали ему пошлости, которые он отпускал, и нелепости, которые он осмеливался писать».

И так далее. Тут есть слова «вероятно», «по-видимому», «вынужден признать». То есть Пушкин, разрываемый гневом, находит всё-таки смягчающие слова! Если бы Геккерен был, как и ранее напуган перспективой дуэли, ему достаточно было бы написать: «Вы сомневаетесь в своих обвинениях, и правильно делаете. На самом деле я никак непричастен к этому, а если что-то в моих действиях позволило меня подозревать, уверяю вас, вы заблуждаетесь! В отношении же действия моего сына, я лишь напомню вам, что он является законным супругом вашей свояченицы, так что видеться с вашей супругой, являющейся родной сестрой его собственной жены он, полагаю, имеет полное право. Если дамы решают пригласить его на разговор или иные невинные развлечения, о едва ли можно ставить ему в вину то, что он не отвергает это приглашение со стороны своей свояченицы. Однако, поскольку вы просите, чтобы эти встречи прекратились, я вновь попробую повлиять на своего сына и умолять его вести себя более скромно по отношению к вашей уважаемой супруге, хотя, уверяю вас, никаких причин для вашего беспокойства в этой области нет, и не могло быть. С тем остаюсь вашим покорным слугой, барон Геккерен».

Если бы Геккерен написал такой ответ, дуэль, скорее всего, не состоялась бы. В особенности, если бы Дантес перестал видеться с Натальей Пушкиной, что было, на мой взгляд, обязательным для любого порядочного человека, каковым Дантес, безусловно, не являлся.

Я просто напомню всем, что барон Геккерен был иностранным дипломатом. А дипломат обязан уметь урегулировать конфликты, уметь пользоваться дипломатическими оборотами, уметь найти возможность примирения даже при таких формулировках полученных нот, в которых простой неискушённый в дипломатии человек не увидит такой возможности.

Несомненно, что если бы Геккерен и на этот раз желал бы примирения, тогда он написал бы достаточно деликатное и убедительное письмо в ответ. Никакого вызова не последовало бы.

Но он этого не сделал, и сам Дантес не предпринял попытки примирения. Напротив, но отправил недвусмысленный вызов. Что случилось за это время, что Дантес, который панически боялся дуэли с Пушкиным, вдруг сам её инициирует, а Геккерен, который также её боялся, теперь не препятствует этому?

Дуэль, которой Дантес и его «отец» ужасно боялись, вдруг стала желанной для них обоих. И она произошла исключительно вследствие согласованных действий обоих этих негодяев, и по их сценарию, ровно в те сроки, которые они для неё определили. Не тогда, когда Пушкин вызвал Дантеса в начале ноября, а через три с лишним месяца, в феврале, когда, безусловно кое-что существенно изменилось.

Что же именно могло измениться к февралю?!?

Делайте со мной что хотите, но я напишу «К этому времени уже оба они, Геккерен и Дантес, были готовы к этому страшному событию!»

Они были во всеоружии.

Так что мы могли бы предположить, что эти три месяца Дантес использовал для тренировок по стрельбе, чего Пушкин достоверно не делал. Но этого мало, ведь Пушкин был метким стрелком, за три месяца ничего не изменилось, и шансы Дантеса не слишком возрастали бы после трёх месяцев упражнений в стрельбе, сам-то он оставался бы незащищённым, что приводило бы в ужас старого барона Геккерена, который души не чаял в своём любимце и приходил в ужас даже от простой его простуды.

Тренироваться в стрельбе, этого недостаточно, да и это вовсе не подлость. Тут не о чем было бы говорить.

А вот второе подозрение, которое лежит на поверхности, состоит в том, что Дантес применил некий вид бронежилета, который пододел под обычную форму кавалергарда.

И это подозрение очень основательно. Во-первых, нечто подобное стало как раз в этот самый период предлагаться через газеты, чему эти самые газеты и свидетели.

Серена Витале собощает: «Старые документы говорят, что в 1835 – 1836 годах кавалергарды пробовали различные бронежилеты», изобретённые доктором Папандопуло-Врето». Сама Сирена Вителе отвергает эту гипотезу по той причине, что если бы пуля попала в шею или в плечо, тогда пришлось бы расстегнуть мундир и тогда выяснилось бы, что Дантес одел такую защиту от пуль, и тогда его опозорили бы, он был бы обесчещен.

Во-первых, понятия о допустимых мерах предосторожности в России и во Франции вполне могли отличаться.

Во-вторых, Пушкин – не киллер из голливудских фильмов. Скорее всего стрелял бы он именно в грудь. Просто так сложилось исторически, что на дуэлях целили в грудь.

Ну и, пардон, а разве Дантес в итоге не был опозорен? Он желал сохранить себе жизнь – и сохранил. А позор в чужой стране – это ещё не приговор. Иностранцу многое простится, а если и не простится, то можно и покинуть негостеприимную страну.

Думаете, ему так уж важно было, что о нём подумают офицеры? И думаете, что офицеры не подумали о том, что никакая пуговица не спасёт от пистолетной пули, выпущенной с десяти шагов?

Думаете, что солдаты и офицеры того времени не понимали, что «пуговица от панталон» не может защитить от пули, как и мягкая часть руки?

Да ведь грудь можно прикрыть только той частью руки, которая ниже локтя. Для того, чтобы защитить грудь верхней частью руки, надо эту руку за локоть подтянуть, а в этом случае получится поза слишком уж неблагородная, неэлегантная. Ведь не так стоял Дантес!

А много ли там мышц в той части руки, корой можно прикрыться?

Особенно у столь изящно сложённого молодого человека как Дантес? Это вам не современный культурист какой-нибудь! Да и если пуля прошла через мягкие ткани руки ниже локтя, не задев кости, это вообще не ранение, а царапина! Ведь более одного сантиметра мягкой ткани от края руки вы не найдёте в этой части человеческого тела такой комплекции, которая была у Дантеса!

Прошла ли пуля мягкую часть руки, или не прошла её, это не имеет никакого значения для её дальнейшей скорости полёта и, соответственно, для её убойной силы. А кость не задета, как мы знаем достоверно.

Может быть, наивного Жуковского может убедить пуговица от панталон? Но не меня!

Врач, который осматривал Дантеса, сообщил, что он ранен только в руку.

Если бы пуля попала в обычную пуговицу, как минимум, потребовалась бы перевязка груди! Примочки, а скорее всего были бы и переломы грудной клетки или же пуля пролетела бы между рёбер и наделала бы там разрушений.

Пуля, попавшая в грудину, может стать причиной перелома нескольких рёбер, пуля, попавшая в одно ребро, гарантированно это ребро сломает, пуля, попавшая между рёбер, пройдёт всё тело насквозь, или достигнет спинного ребра, или позвоночника. В любом случае рана будет тяжёлой и с большой степенью вероятности смертельной. Здесь речь именно о пулях пистолетов начала девятнадцатого века. Современное оружие ещё более сокрушительно. 

Если бы от пистолетных пуль, выпущенных с десяти шагов, могла бы защищать пуговица, банальная пуговица от панталон, тогда стрелковое оружие не применялось бы ни в войнах, ни на дуэлях вследствие ничтожной эффективности.

Грудь Дантеса не была повреждена! Как такое возможно? Всё тело его было нетронутым пулей, не потребовалось осмотра доктором.

Или может быть, показать рану доктору было бы целесообразно, но этого не следовало делать, и поэтому Дантес от такого осмотра отказался? Но если бы действительно пулю остановила пуговица, тогда что и зачем Дантесу скрывать от врача? Он бы мог и пуговицу эту показать, и объяснить всё, если бы всё так в точности и случилось, как это впоследствии было преподнесено. Но Дантес даже словом не обмолвился о том, что кроме раны руки у него имеются какие-то иные раны, требующие, как минимум, врачебного осмотра. Очевидно, что грудь Дантеса при этом визите для осмотра врача категорически не предназначалась. Зафиксируем это как непреложный факт.

И это наводит на очень серьёзные подозрения. А то, что он был выслан с позором из России лишь подтверждает то, что, по-видимому, все офицеры понимали, в чём тут дело! Объяснять им ничего не надо было. Разбираться в тонкостях состоявшейся дуэли не было смысла, так как сама дуэль была нарушением закона. И надо было думать не о нравственном осуждении второго дуэлянта, а о спасении секундантов, которым грозило серьёзное наказание, особенно Данзасу, который иностранцем не был.

Наконец, чтобы развеять сомнения, я обратился к Википедии, чтобы посмотреть, что за пуговицы были у кавалергардов времён Николая Первого. И вот что открыла мне первая же строка соответствующего раздела:

«При Николае I мундиры и шинели сначала делались по-прежнему весьма узкие, особенно в кавалерии, где офицерам приходилось даже носить корсеты».

Читайте статью «Униформа русской армии».

Итак, без сомнения, Дантес был знаком с понятием «Корсет», поскольку их как раз в то время носили как раз в тех видах войск, где он служил. Служил он в кавалерии, хотя поначалу и ездить-то на коне толком не умел. Научился, освоил.

Даже если он носил под мундиром простой корсет из китового уса, то это, конечно, могло защитить его от пули полностью!

А уж если ему хватило ума и подлости воспользоваться специальным снаряжением от Папандщомуло-Врето, тогда и вовсе он рисковал быть убитым только в том случае, если бы Пушкин стрелял и попал бы в голову. Но Пушкин в принципе не стал бы стрелять в голову, конечно, он целил в грудь, в сердце!  И, конечно, Дантес предвидел это. Он не мог надеть шлем, но никто не мешал ему надеть корсет или даже не обычный, а упрочнённый.

По этой причине Дантес никому не дал осмотреть свою рану, постарался поскорее расстаться с обоими секундантами и тут же отбыл домой, где, разумеется, переодевшись, он пригласил врача-хирурга, чтобы тот осмотрел и перевязал его руку. Только руку.

Зная, что на нём прочный корсет, Дантес выстрелил первым, так как понимал, что не многим рискует. Раненный Пушкин даже если бы и смог стрелять, уже точно стрелял бы не в голову.

Зная, что на нём будет прочный корсет, Дантес вёл себя так, чтобы дуэль состоялась. Он преднамеренно спровоцировал её, чтобы скорее разрубить этот гордиев узел. Откладывать было нецелесообразно, ибо если бы дуэль состоялась неожиданно, то ещё не известно, имел бы он время использовать корсет, ведь возбуждённый Пушкин в другой раз мог бы потребовать дуэли «здесь и сейчас». Здесь же всё было назначено заранее на предварительно согласованные сроки.

Понимая, что наличие корсета не украшает его, он не подошёл к Пушкину, чтобы оказать ему помощь, а поспешил скрыться с места дуэли, которое я назвал бы местом преступления.

Предполагая именно такое развитие событий, Дантес уже более не только не опасался дуэли, он напрашивался на неё, тогда как впервые услышав о дуэли, он был смертельно напуган.

То, что произошло, следует считать убийством.
 
По-видимому, во Франции не считалось подлостью явиться на дуэль в корсете, в кольчуге или в бронежилете, и не предупредить об этом секундантов. Фуке носил кольчугу, когда опасался нападения. Что ж, это было ещё в семнадцатом веке. Так что Дантесу были известны методы защиты себя. На случай дуэли в том числе.

Предполагаю, что Геккерен умолял со слезами Дантеса надеть этот корсет-бронежилет. Далее была придумана нелепая байка про пуговицу, которая не была предъявлена. Поскольку пуговица от мундира не подходила под место, куда попала пуля Пушкина, была придумана байка о пуговице от панталон. Бронированной?!?

Дантес рассказал часть правды. Пуля наткнулась на препятствие. Это только и было правдой. А истина состояла в том, что пуля наткнулась на более серьёзное препятствие, нежели костяная пуговица от панталон.


Когда умирает человек, погибает целый мир. В данном случае – мир, который был в сознании, мироощущении, чувствах величайшего поэта России.

Со смертью Александра Пушкина погибла целая Вселенная.