Кровь на асфальте

                КРОВЬ НА АСФАЛЬТЕ

   Было ветрено и сыро. Он все плотнее укутывался в поно-
шенное, с потертыми рукавами, пальто. Делая одну затяжку
за другой, прикуривая от еще недокуренной сигареты
следующую, он бессмысленно смотрел вдаль, изредка бросая
короткие, быстрые взгляды на недавно побеленное, с
голубыми рамами, здание, на красную кирпичную стену
с воротами.
   Его тусклые глаза, вспыхивая сухими огоньками, на мгно-
вение оживали. Взгляд, скользя по высокой щербатой стене,
по глухим металлическим воротам, останавливался на не-
большой проходной с надписью: «Стой! Предъяви пропуск».
   Изредка дверь проходной с противным скрипом открыва-
лась. И тогда он, сжавшись в комок, напряженно всматривал-
ся в выходящих людей. Тонкие пальцы правой руки впива-
лись в длинный предмет, завернутый в старый болоньевый
плащ. Скрюченными пальцами левой он неуклюже поправ-
лял съезжавшие на переносицу очки в черной оправе. Но тот,
кого он ждал, не появлялся.
   Пристроившись на шатком деревянном ящике, он слился
с кустами акации, растущими на противоположной от
«зоны» стороне дороги. Пригладил взъерошенные ветром
волосы, поднял воротник пальто.
   Белая акация, ее дурманящий запах, и он здесь. Зачем все
это?
   Он чувствовал, как что-то непонятное, темное выворачи-
вающей волной накатывало на него. Да, но ведь он уже здесь!
   Но помнит ли он?!. Раздавленную голубоглазую куклу,
сквозь большие редкие ресницы недоуменно смотрящую в
небесную синеву. Куклу, которая, как и ее хозяйка, никогда
не произнесет слово «мама»…
   Ветер шевелил острые рубчатые листья, и они с шелестом
царапали его одежду, кололи щеки. Ветер шевелил листву,
мятые окурки, обрывки газет.
   В очередной раз открылась дверь, мелькнул в дверном
проеме охранник, кого-то выпуская. «Человек в очках» встал.
Это был «он».
   «Он» неуверенно ступал по выложенной каменными пли-
тами площадке, отполированной тысячами ног до зеркаль-
ного блеска. Выйдя из проходной, остановился. Коротко
стриженный, в туго обтягивающей массивные плечи черной
тесноватой телогрейке, таких же черных брюках и рубашке,
он окинул взглядом ровную шеренгу кустов акации.
   «Человек в очках», много лет ожидавший этого часа, неод-
нократно представлявший себе их встречу, сейчас не чувст-
вовал той злобной радости, которую ожидал ощутить. Что-то
было не так. Но действуя автоматически, он развернул свер-
ток. Тускло сверкнул вороненый ствол «МЦ». Плавно, чуть
щелкнув, вошел патрон в патронник.
   Неловко поддерживая изуродованными пальцами цевье,
«Человек в очках» медленно поднял ружье. Мушка заплясала
на уровне груди «Стриженого», уперлась в светлый прямо-
угольник недавно споротой бирки, дрогнув, поползла выше
и закачалась в светло-коричневом овале загорелого лица.
   «Стриженый», ничего не подозревая, сдернув с головы
черную шапку, смотрел вверх на проглянувшее сквозь серые
землистые облака солнце и улыбался. Широко раскинув ру-
ки, словно собираясь всех обнять, он, казалось, пил хмельной
воздух. И все было для него другим, давно забытым: кусты
акации и пробивающаяся из-под старого асфальта трава, хо-
лодный ветер, чужой в зоне и такой теплый, родной вне ее.
   А «Человек в очках» все медлил. Нужно было действовать,
для этого он был здесь, этим жил все эти долгие годы. Но ка-
кое-то безразличие накатывало на него. Он удивлялся само-
му себе. В его сердце не было мстительного чувства… Мушка
заскользила вниз, миновала светлое пятно на левой стороне
ватника.
   «Стриженый» ощупал рукой карман, в котором лежала
справка об освобождении. Ощутив ее приятное шуршание,
он, глубоко вздохнув, воскликнул: «Все!»
   Услыхав этот возглас, «Человек в очках», на мгновение
зажмурившись, скрипнул зубами.
   А помнит ли он?.. Фигуры в белом, маленькие комочки на
огромных носилках, безжизненно свесившаяся рука жены с
до боли знакомой родинкой.
   Помнит ли он?.. Кровь на асфальте, на аккуратно подбе-
ленных деревьях и бордюрах, на бампере трусливо бежавше-
го тупорылого грузовика.
   Помнит ли он?! – И мушка опять поползла вверх, выжигая
белозубое широкоскулое лицо.
   Вдруг внимание «Человека в очках» привлекла невысокая
женщина в синем простеньком пальто. Из-под потерявшего
ранее яркие краски платка выглядывала челка светлых
волос. Что-то крича, размахивая руками, она бежала к
«Стриженому». И, не добежав до него, остановилась. На ее
бледном лице с глубоко запавшими глазами блуждала неуве-
ренная и в то же время радостная улыбка.
   Она жадно вглядывалась в его до боли знакомое и чуточку
чужое лицо, окидывала истосковавшимся взглядом замершую
в нетерпеливом ожидании фигуру. И слезы невыплаканных
одиноких ночей и радости встречи, тоскливых завывающих
зимних вечеров и вновь обретенного счастья неровными
струйками зазмеились по ее изможденному лицу. За женщи-
ной, не отставая, спешили два подростка в поблеклых серых
одинаковых курточках. Они тоже что-то кричали, но порывы
ветра не позволяли разобрать, что именно. Доносилось толь-
ко: «…папка… вернулся…».
   Но помнит ли он? Мушка замерла, наконец, в центре
овала на груди «Стриженого». Окостеневший палец стал сжи-
маться, поворачивая спусковой крючок.
   Тут женщина и подростки заслонили собой «Стриже-
ного». Маленькая женщина прижалась к его широкой груди и
стала еще меньше, подростки повисли у него на шее. Оваль-
ная мишень то исчезала, то вновь появлялась за взъерошен-
ными детскими головками.
   Ружье вдруг стало тяжелым, и мушка поплыла вниз.
Полупрозрачная колышущаяся пелена наползла на красную
кирпичную стену с барельефом скрепляющего раствора, по-
глотила «Стриженого», женщину с детьми, пенек мушки.
   «Стриженый» последний раз оглянулся. В «запретке», как
и прежде, с леденящим скрипом покачивались лампочки под
жестяными абажурами, струилось по гребню кирпичного
забора хваткое ожерелье проволочного ограждения.
   «Человек в очках» вдруг с сожалением обнаружил, что
плачет. Но тут на него опять нахлынули воспоминания:
«…именем… народный суд… рассмотрев… приговорил…».
Когда «Стриженого» уводили из зала суда, «Человек в очках»,
поднеся к его глазам искореженную руку, сказал: «Смотри
сюда! Закон тебя пощадил, но не пощажу тебя я. Помни это
всегда, каждый день, каждый час».
   Но помнит ли он?
   «Стриженый», обняв жену и детей, пошел по дороге.
«Плыть по небу белым облаком мне не суждено», – вспомни-
лись ему слова из песни, ранее наводившие дикую тоску по
утраченной свободе. Нет, теперь суждено!
   «Но помнит ли он?» – мысленно терзал себя «Человек в
очках». Мушка судорожно взметнулась вверх и прилипла к
широкой спине «Стриженого». Она уже не металась из сторо-
ны в сторону, не описывала круги, а рассекала спину надвое.
Спусковой крючок опять пришел в движение. «Человек в оч-
ках», в юности занимавшийся стрелковым спортом, ясно
представлял себе, как беззвучно проворачиваются все части
ударно-спускового механизма, как хищно устремляется впе-
ред жало бойка. Легкий укол по капсюлю – и…
   И опять воющие зимние вечера обрушатся на маленькую
женщину, теперь уже навсегда. Навсегда застынут на губах
подростков слова, так больно его ранившие. Еще мгнове-
ние…
   Глухо застонав, он разжал пальцы. Ружье, ломая ветви
акации, с шуршанием окунулось в траву. Охватив голову
руками, он опустился на ящик и, раскачиваясь из стороны в
сторону, протяжно, с надрывом застонал.
   А «Стриженый», не оглядываясь, с каждым шагом все
дальше и дальше удалялся по старой асфальтовой дороге.
Вперед, к новой жизни!
   И улыбался…
                Петропавловск-Камчатский
                Август 1980 г.