Зарина

Год назад.

Коллега по имени Зарина — узбечка с персидским именем, что означает «золотая» — открыто и настойчиво со мной флиртует.
 Всё в её поведении говорит об этом, всё, от взгляда до интонации.

Имя ей идёт безукоризненно.
Её красота — сдержанная, тёплая, с отблеском южного солнца: миндальный разрез глаз с оливковым отливом, тонкие кисти рук с изящными пальцами, чуть смуглая кожа, которая кажется немым вызовом.
Безупречный русский язык сначала удивлял, пока я не узнал, что она окончила Ташкентский государственный педагогический университет имени Низами.
Образование чувствуется — не только в речи, но и в манере держаться, в той интеллигентной мягкости, что смягчает даже её явную заинтересованность.

А интерес этот проявляется странными, нервными всплесками.
То она смеётся невпопад, то замолкает посреди фразы, а её взгляд, слегка смущённый, обволакивает моё лицо, будто пытаясь его запомнить.
То речь её ускоряется, торопится, цепляясь за любой предлог — пустяковую просьбу или вопрос, — лишь бы продлить разговор. А то вдруг она «заплывает», отключается на мгновение, унесённая внезапной мыслью, от которой, как мне кажется, у неё слегка замирает сердце.
 Это напоминает строки Кэтрин Райан Хайд про «томление сердца» — ничего низменного, не грубая страсть, а лёгкая романтическая восторженность, от которой в груди что-то сжимается…

Волосы её уложены стильно, далёко от стереотипного образа «двадцати пяти косичек» из старого стишка Агнии Барто.
 В ней есть современность и глубокая, почти вневременная женственность.

Я же, со своей стороны, делаю вид, что не замечаю этого немого диалога, этого «томления».
Мне, человеку, прочно и счастливо состоящему в браке, а главное — должностному лицу, не пристало отвечать на такие знаки внимания.
 Моя роль здесь — лишь роль вежливого, предупредительного собеседника, не более.
И потому наша беседа балансирует на тонкой грани: с её стороны — почти прозрачный намёк, с моей — прозрачная же, но непроницаемая стена.
 Я восхищаюсь ею как произведением искусства — с дистанции, почти музейной, где табличка гласит:
«Не прикасаться».
И это, возможно, сама правильная форма уважения к той трепетной, хрупкой эмоции, что бьётся по ту сторону стекла.