Кем ты хочешь стать?

Весеннее солнце клонилось к закату, застенчиво пробиваясь сквозь макушки покрывшихся первой зеленью деревьев. Оно ласково протягивало свои лучики, стараясь не обделить ни один листик, с таким трудом пробившийся после зимней спячки. Воздух был полон запаха сирени, такого яркого и дурманящего, что неосторожный прохожий мог запросто в нем утонуть, первой скошенной травы, не совсем аккуратно сложенной рядом с тротуаром, и радости, что возникает в сердцах при наступлении долгожданных теплых деньков.
«И как же все-таки прекрасно вот так просто пройтись не спеша по безлюдному и таинственному бульварчику, не обращая никакого внимания на мелочи жизни, не углубляясь в ничтожные по меркам вселенной проблемы; хочется идти, куда глаза глядят, прикупить свежего французского багета, да так, чтобы хруст был неимоверно аппетитный и интригующий, вырвать из лап пресловутой работы и круговорота суетных дней мою Сонечку и Иришу да непременно забрести к затерянному в парке прудику, где по тонкой глади плавают утки. Сидели бы мы все вместе, тихонько наблюдая за важно вышагивающими селезнями, пытающимися произвести впечатление на заурядного вида уток, Ириша бросала бы птицам небольшие кусочки хлеба, аккуратно оторванные маленькой белоснежного цвета ручкой, мило хлопала в ладоши при каждом “удачном” броске, а мы с Соней с благоговением в глазах смотрели на нашу дочку — взаимную любовь, которая стала зримой и воплотилась в одном маленьком хрупком человеке. Это ли не есть настоящее счастье? Что еще можно пожелать в нашей бренной земной жизни? Быть может, чтобы длилось наше счастье целую вечность или того больше. Ну уж нет. Что это было бы за счастье такое, и было бы оно так долгожданно и волнующе, если бы исчезли ограничения, и время стало бы подвластно нам? Ведь пространство теперь человеку нипочем. От Парижа до Нью-Йорка за 8 часов — проще простого, за неделю доехать от нашей северной столицы, что стоит на Неве, до берегов Тихого океана — это нынче не вымысел, а легко выполнимое путешествие для любого желающего туриста. И лишь время так бессердечно, неумолимо и не поддается никаким уговорам, уловкам и причитаниям. Его нужно уважать и следить за его ходом, брать то, что кажется важным именно сейчас, не оборачиваясь на окрики негодования и изумления.»
Обычный маршрут от работы до дома занимал не больше часа, а самая его приятная, но, к сожалению, не очень продолжительная часть проходила под кронами юных лиственниц и берез, посаженных незадолго до рождения Иры. За эти минуты долгожданного после рабочего дня покоя в моей голове успевали проноситься мириады мыслей, которые не позволяли перевести дух даже наедине с собой. Но сегодня я был по-настоящему счастлив. Мне нравилось думать о жене и дочке, но, увы, не всегда получалось показать им всю глубину моей привязанности, трепета и самой чистой любви. Часто случалось, что работа поглощала все мои силы и на выходных. В такие моменты Соня бывала грустной и немного растерянной, хотя никогда не обижалась на меня. Она была женщиной мудрой и, главное, доброй. Бывало, когда я особенно нуждался в поддержке при очередной незапланированной задаче, подойдет ко мне, взглянет слегка расстроенными, но такими ласковыми и понимающими очами нежно каштанового цвета, поправит непослушные русые локоны, сядет ко мне на колени и серьезно произнесет: «Это все временное, дорогой, абсолютно все трудности временны, запомни это обязательно… хотя я прекрасно знаю, что ты понимаешь это не хуже меня. Ты только не забывай, что сами мы куем свое счастье, и то, насколько прочным оно будет, зависит от качества приложенных усилий и твоего искреннего желания этого счастья. И оба мы знаем, где наше счастье находится». Произнося эти слова, Соня устремляла свой взгляд то на Иришу, то на меня. Она могла и не произносить ничего вовсе, настолько мимика ее чуть опечаленного, но такого светлого и мягкого личика выражала все то, что думала она искренне и без доли сомнений.
«Только ради таких моментов и стоит жить! К черту! Нужно на все наплевать, взять своих девчонок пройтись по нашему чудному парку и ни в коем случае не забыть купить свежайшего хлеба в булочной напротив.» — решил я у себя в голове, поднимаясь по ступеням в подъезде.
Когда я зашел домой, ко мне сразу же подошла Соня. Она была напряжена и взволнована. Легкие морщинки прорисовывались на не по возрасту девичьем лице.
Ира вся заплаканная пришла из школы. Сейчас уже немного успокоилась, но я так и не смогла понять, в чем дело. Ты же знаешь, не могу я смотреть, как наша дочка плачет, у самой наворачиваются слезы. Я старалась с ней поговорить, но она что-то лепечет, а вымолвить не может ни словечка, — умоляюще прошептала мне на ухо Соня. Я заметил прозрачные бусинки в уголках ее глаз; утонченные алые губы начинали подергиваться, непроизвольно выдавая истинное настроение хозяйки. Я немного напрягся.
Сонечка, дай мне буквально пару минут, мы во всем с тобой разберемся. Ну не стала бы Ира по пустякам плакать, хоть она еще и ребенок. В общем-то, она им и останется для нас до самого конца; в этом и прелесть быть родителем — навеки веков твое чадо останется для тебя ребенком, да это и правильно, как ни крути. Эти узы непоколебимы: никакая катастрофа или жизненная ситуация не сможет их сломить или изменить; и любовь останется также в наших с тобой сердцах, покуда бьются они, и есть еще жар, подпитывающий души… Прости, я, как всегда, начал погружаться в глубины мира духовного.
За это я тебя и люблю. — Личику Сони начал возвращаться его обычный блеск, будто лишь на время потеряла она над собой контроль, но смогла его вернуть (или я смог его вернуть). — И все же поговори с ней, пожалуйста. Мне кажется, что именно отцовское слово и совет ей нужны сейчас как никогда.
Подожди нас тогда на кухне и поставь чайник, пожалуйста. Уверен, он очень скоро нам понадобится — С этими словами я оставил свою верхнюю одежду в прихожей и вошел в Ирину комнату.

Комната дочери была небольшой, но уютной: два книжных шкафа, забитых всякой всячиной, расставленной далеко не в хаотическом порядке, высились до самого потолка; светильник в виде шара с запечатленной внутри галактикой Млечный Путь отбрасывал свое чудесное отражение на потолок. Комнатный бонсай сакура притягивал внимание, расположившись на письменном столе, сделанном из дуба и пребывающем сейчас в состоянии «творческого беспорядка». Огромных размеров карта мира висела на стене напротив окна. Ира сидела на плетеном стуле перед настенным атласом, изучая Скандинавский полуостров. Грустный взгляд скользил по огромных размеров береговой линии северных стран, едва различимые капельки слез блестели каждый раз, падая на подрагивающие коленки.
Она оставила карту, поднялась со стула и, не доходя пары шагов до меня, защебетала, прерываясь от рвущихся наружу эмоций:
Папочка, Марья Семеновна дала нам задание — написать сочинение на тему «Кем я хочу стать, когда вырасту», а я совершенно не знаю. Я пыталась представить в своей голове хоть одну профессию, но ничего не вышло. А потом она меня наругала, потому что все что-то написали: и Ленка, и Настя, и даже Васька — хулиган и гроза всего класса, а я — совершенно ничего. Просидела весь урок и просто думала и думала. А потом надо мной еще начали смеяться, что я одна такая дурочка не сумела придумать себе мечту. Но я ведь правда не знаю. Как же мне писать неправду или писать то, что я сама не понимаю?
Произнося последние слова, Ириша сделалась очень серьезной: остатки слез будто застыли на щеках, а взгляд двух голубых глаз устремился на меня, ожидая оглашения истины; все ее естество просило ответа на мучивший ее вопрос, который она прокручивала в своей детской головке.
Я ненадолго замер, залюбовавшись затихшей бурей эмоций. Так бывает в иной раз, когда из бесконечной череды событий, проносящихся так быстро и остающихся в памяти нечетким и выцветшим орнаментом, в голову попадает то самое — яркое, будто огни вечно живого ночного города, теплое и родное, как материнское объятие. Ты наверняка знаешь, что оно не сможет затеряться в темных аллеях разума, стать очередным ненужным и неважным клочком прошлого. Хотя, пожалуй, истинную ценность такого воспоминания дано понять лишь по прошествии многих лет и осознании, что помимо запечатленного внутри сюжета ничего не осталось.
Ты так похожа на свою маму. Это желание во что бы то ни стало думать и понимать свои намерения. Ирочка, не каждому дано такое благословение, немногие способны в твои годы по-настоящему задать этот вопрос и дать осмысленный, непредвзятый ответ. Если еще ничто внутри тебя не рвется наружу, если ни одна струна души не задета страстью предназначения, то пустой лист — это самое правильное и, я бы даже сказал, эталонное сочинение. Я горжусь тобой. Горжусь тем, что ты нашла в себе силы не наступать на горло собственному «я» и не написала первое, что пришло в голову. Ты осталась свободной, твой выбор еще не сделан, голова чиста, а значит, разум способен воспринять куда большее.
Но что же тогда делать? Мне нужно написать сочинение. Иначе могут быть проблемы с оценками. Марья Семеновна разрешила написать его дома.
Получается, это обязательно?
Угу.
На минуту я отвел взгляд от дочери, выглянув в окно. Одинокий фонарь освещал уже погрузившийся во мрак двор. Он, как последний оплот дневного мира, вел неравный бой с миром ночи, опасности и грез, неподвластным ни одному человеку. Я не сомневался, что внутри моей Иры происходило такое же сражение, с тем лишь исключением, что поражение уличного источника света — результат вполне закономерный и не так сильно влияющий на человека XXI века, а вот разрушение хрупкого стержня внутри ребенка могло привести к непредсказуемым и даже катастрофическим последствиям.
Так что же мне делать, пап? Может, ты как-нибудь сможешь мне помочь? — голос Иры становился все более монотонным и холодным. Искры, обычно разгуливающие в бездонных глазах цвета небосвода, стали затухать. Румянец уступил место бледности.
Знаешь, у меня действительно есть один для тебя совет, — сказал я, присаживаясь на край дивана и взглядом приглашая Иру занять место рядом.
Она с толикой детского волнения проследовала на мои колени.
Всякое дело, работа или занятие может и даже должно не быть единственным в твоей жизни. Человек наделен даром выбирать то, что по душе, и отметать наскучившее и ставшее обузой для сердца. Эта способность не раз выручала меня, маму и других людей по всему свету, помогая не терять запал, энтузиазм и молодость. Но работа никогда не является самоцелью. Запомни это, Ириша. Работа — это инструмент, с помощью которого ты можешь достичь истинного добродетеля, взрастить в себе качества, позволяющие вести праведную и добрую жизнь. А можешь и не взрастить, ведь не каждому она нужна для достижения гармонии с собой и окружающими. Как раз поэтому я уверен, что важнее всего быть счастливым. Причем счастье такое не сводится к обыкновенному достижению удовольствия — это лишь кратковременный выброс гормонов; истинное счастье бывает разыскать не просто, а бывает и очень легко. Да, запутанно. Но счастье чересчур индивидуально, чтобы давать определенный способ его нахождения. Для кого-то оно заключается в достижении исключительных научных высот, когда ты буквально переворачиваешь мир открытиями, даришь людям то, что казалось еще не так давно фантастическим; другой найдет его у домашнего очага в окружении любящих глаз, ставших опорой и самым сильным щитом от невзгод и штормов жизни. Нам лишь остается принять правила игры и с улыбкой на лице отправиться в чудесное путешествие, которое, я более чем уверен, не являлось первым и не будет последним.
Слушая мои рассуждения, Ириша менялась буквально на глазах: огоньки азарта вновь начали свой веселый танец в глазах девочки, маленький аристократичный ротик чуть приоткрылся от изумления и желания узнать как можно больше о таком явлении, как счастье, тело напряглось, готовясь к новым порциям информации. Ира явно ждала продолжения.
Дочка, я очень хочу, чтобы ты нашла свое место в жизни; чтобы тебя окружали хорошие и честные люди, чтобы у тебя было любимое дело, которому ты смогла бы со страстью отдаться, и силы для реализации любых задуманных планов. Но все это меркнет, будто тусклый отблеск маяка во тьме безлунной ночи, по сравнению с тем, как я хочу, чтобы ты просто была счастлива. Единственно верное в жизни есть стремление быть истинно счастливым: не являться миру бледной и неуверенной тенью самой себя, а безудержно ярким светом озарять путь, предначертанный судьбой; быть, а не казаться, жить, а не имитировать жизнь, прозябая в мрачных долинах своей фантазии. Мы знаем о счастье так много, но в сущности не знаем ничего. Оно — одно из древнейших необузданных чувств, появившихся задолго до расцвета римлян и величайших греческих мыслителей, которые неоднократно в своих работах пытались найти подход, как-то подступиться и все-таки обуздать строптивую сущность. Но все это тщетно, покуда ты читаешь, анализируешь, думаешь, а не просто живешь так, как того по-настоящему хочешь сама. Вот, кем я мечтаю тебя видеть в будущем, Ира — счастливой.

Ириша будто задержала дыхание на мгновение, как только я произнес последние слова. В эту минуту она была похожа на маленькое мраморное изваяние, запечатлевшее в себе всю вселенскую мудрость. В следующее же мгновение она обвила тоненькими ручками мою шею и крепко прижалась порозовевшей щекой к моей трехдневной щетине. И не нужно было ни громких сентиментальных слов, ни фраз благодарности за поддержку и понимание. Все было настолько прозрачно в этом искреннем жесте ребенка, что любой родитель мог с легкостью распознать его тривиальное значение, ведь каждый родитель был и остается тоже ребенком. Мы долго сидели обнявшись, и все застыло в ожидании, не смея прервать единение родственных душ: не было и не будет в мире силы, способной встать на пути такой любви; и даже смерть не способна изгнать воспоминания о минутах радости, вырезать, будто ножницами, светлую память давно минувших дней и стереть самые обыденные, но такие родные черты.
Немного приоткрылась дверь, и в проходе показалась Соня. Она тихонько вошла и остановилась позади Иришы, одаривая меня тем взглядом, что я полюбил много лет назад. Ее лицо озаряла нежная улыбка. «Она с самого начала знала, в чем дело. Я женат на мудрейшей из женщин; только она могла понять все верно и, не предпринимая поспешных решений, предоставить такой важный разговор и шаг мужчине. Я все еще поражаюсь, как в ней сочетаются все начала, присущие любящей матери, умной женщине и верной жене. Во истину, посланная Богом женщина».

Пап, с тобой хотела поговорить Марья Семеновна. Это по поводу того сочинения. Ты сможешь завтра к ней зайти?
А что случилось? Ты его так и не написала?
Нет, нет. Я его написала сразу же в тот день, как ты мне так прекрасно рассказывал о счастье. Папочка, так мне все это понравилось; у меня из головы долго не выходили слова, фантазия рисовала все новые образы, а на сердце было тепло-тепло будто пряный горячий чай разлился по всему телу.
Я очень рад, Ириша. А к учительнице, ты не беспокойся, я зайду. Уверен, она просто хочет поделиться твоими успехами, не более того.
Может быть.
Ириша сделала виноватое лицо, пряча глаза за шторами век. Длинные густые ресницы сомкнулись. Она чуть шмыгнула аккуратным носиком и поспешила скрыть все накопленное нетерпение, пока меня не было дома. Застенчивость и робость будто обволокли ее полностью, сотворив труднопреодолимый барьер. Повисло неловкое молчание.
Ириша, что-то случилось? В чем дело?
Ответом мне было тиканье настенных часов, которое становилось невыносимо громким и раздражающим. «Нет, давить на дочку нет никакого смысла. Девочка не просто так не хочет делиться произошедшим, на это наверняка есть причина важная и даже кажущаяся ей весомой. Мне лишь остается не проводить допросов и попытаться успокоить дочку».
А что если нам с тобой сейчас пойти в кафешку напротив и взять по порции ванильного мороженого? А к Марье Семеновне я зайду завтра после твоих уроков. Ну, как тебе план?
А мама? — Ириша подняла глаза на меня. «Как можно не затеряться в просторах этих огромных и ясных очей? Разве не высшая благодать навсегда остаться там, стать космонавтом, исследующим загадочные планеты и галактики, бескрайние пространства космоса, ставшие в одночасье желанными и родными, но остающиеся полными волнующих тайн и неожиданных открытий? Разве не хочется забыть дорогу назад? В каждом человеке находится целая вселенная! Нет, не так. Каждый человек и есть целая вселенная.»
И маму с собой возьмем. Твоя мама ни за что на свете не пропустит такой вкусный перерыв. Выше нос, Ириша. Не должна грустить такая красивая и пытливая девочка. Я обязательно со всем разберусь. Ты мне веришь?
Папочка, ну конечно верю! Я больше никогда не буду печалиться. Обещаю тебе! Я тебя очень-преочень люблю!
«Она так верит в свои слова, в них чувствуется вся детская искренность и такая экспрессия. Именно поэтому она еще не раз будет огорчена. Человек думающий обречен на страдания — это расплата за дар размышлять и критически смотреть на вещи. В древности умение думать расценивалось не иначе как дарованная Богом возможность. В наши же дни изнуряющего и  безумного ритма жизни, легкодоступных источников быстрой радости и сомнительных развлечений человек мыслящий становится отщепенцем: его поднимают на смех, переворачивают с ног на голову его высказывания, выставляя занудой, или просто игнорируют. 
Пока Ира еще ребенок и подходит ко всему с позиции максималиста, нужно сделать все, чтобы она сохраняла в себе частичку задора и беззаботности как можно дольше. Быть может, именно эти черты помогут ей пробиться в лучшую из возможных жизней. Мне хочется в это верить.»
И я тебя люблю, Ириша. Идем скорее, обрадуем маму нашей сладкой затеей.

Здание школы немым серым пятном выплыло из-за угла улицы. Оно казалось мрачным и куда старше своих лет. «Какой кошмар. Да разве это школа? Больше походит на барак или казарму. А ведь здесь учатся дети, будущее нашей страны, замена для стариков, для таких, как мы. Страшно подумать, кто выйдет из стен подобного учебного заведения.»
Пройдя внутрь, меня встретила похожая обстановка: серо-зеленые стены, неприметного вида лавочки, плакаты о вреде курения и наркотиков, хмурый старик-охранник, который будто и не обратил на меня внимания, лениво поинтересовавшись, к кому я. Тяжело было представить, что по таким коридорам могут на переменах бегать младшеклассники, что каждый перерыв жизнь разливается по артериям школы, чтобы затихнуть с новым звонком. Настолько неуместным казался весь антураж после ремонта. «Ничто не должно отвлекать от учебы — вроде бы такой лозунг мелькал на последних собраниях, когда с нас трясли очередные деньги на благо наших же детей. Профанация да и только. Натуральная тюрьма получилась, а не кузница юных умов.»
В этот момент я увидел Иру. Она устроилась на скамейке, надпись над которой гласила: «Кабинет русского языка и литературы». Задумчивый взгляд девочки терялся в недрах непропорционально длинного и пустынного коридора, сложенные на груди руки будто не позволяли ни одному звуку потревожить юное существо. Легкое постукивание каблучка по паркету отдавалось глухим эхом.
Она не сразу меня заметила. Лишь когда я приблизился практически вплотную, она, словно выйдя из наваждения, плавно перевела взгляд на меня. Я решил не задавать дочери лишних вопросов, а только нежно погладить по волосам, заплетенным в две веселые косички, и подмигнуть в знак того, что, каким бы ни был исход, я буду только на ее стороне.
И вновь виноватая улыбка. Только теперь в ней трепетал луч надежды; он еще неясным, но теплым светом пробивался сквозь тучи невзгод, желая заполнить все пространство вокруг — луч счастья. И глаза, глаза… Они — зеркало души. Они всегда выдают сокрытое дымкой поверхностного образа. Так и сейчас я видел их двумя яркими камнями, способными поведать без утайки обо всем, что лежит куда глубже, чем просто эмоции, и о том, что не может быть выражено обыкновенными словами. Я стоял подле нее всего несколько секунд, которые длились, однако, целую вечность. А потом я сказал одно короткое:
Я скоро.

Добрый день, Марья Семеновна. Я отец Иры Б. Дочка сказала, что у вас ко мне есть разговор.
Кабинет был самым обыкновенным, небольшой классной комнатой. Новенькие деревянные парты, выстроенные в три ряда, занимали львиную долю всего помещения. Великие русские классики, висящие на двух стенах друг против друга, казалось, устроили немую битву взглядов. Запах мела и свежевымытой доски навевал ностальгические мысли.
Марья Семеновна, небольшого роста женщина лет 50, посмотрела на меня жестким и колким взглядом, от которого может вполне стать не по себе. Черты ее лица были чересчур острыми, отталкивающими. Она восседала в огромном кресле, обитом кожей. В этой женщине чувствовалась властность и непоколебимость.
Да, добрый день. Проходите, присаживайтесь.
Я взял один из стульев, поставил его рядом с учительским столом и сел. «Такое ощущение, будто я только что переместился во времени и вновь оказался учеником младшего класса, готовящимся выслушать очередной нагоняй от преподавателя.»
Так о чем же пойдет речь?
Я полагаю, что Ира вам рассказала про то небольшое сочинение, заданное детям в качестве классной работы. Также я думаю, что вам известно и о том, что она не справилась с заданием в классе, оправдываясь отсутствием четких планов.
Да, мне это известно. И я не вижу в этом ничего плохого.
Пожалуй, я бы даже могла с вами согласиться в иной раз, но дело в том, что не я выдумываю такие задания. Учебный план составляется высшими инстанциями, и менять его я не имею права, несмотря на то, что иногда очень хотелось бы. Однако речь пойдет не об этом, а о все-таки написанном сочинении вашей дочери. Дело в том, что она, видимо, неправильно поняла предложенную тему работы. А что я все говорю? Вот, прочтите сами.
“Когда я вырасту, я хочу стать счастливой. Мне кажется, что важнее этого быть ничего не может, потому что если ты счастлив, то можешь горы свернуть, тебе под силу любое дело, твои крылья несут тебя только выше, огибая препятствия. Ты можешь со спокойствием внутри пробовать, ошибаться, делать новые выборы, которые будут иметь непредсказуемые последствия. А еще счастливый человек чаще проявляет доброту по отношению к другим людям, он делает прекрасные дела, не прося ничего взамен, просто потому что ему кажется это необходимым. Счастье способно творить чудеса и превращать даже неприятных и нехороших людей в достойных мужчин и женщин. Мне хочется стать счастливой еще потому, что хочется делиться своим счастьем с другими, радуя все большее количество людей и, главное, передавая частичку счастья папе и маме. Таким мне видится мое будущее.”
По мере прочтения сочинения Иры на моем ранее сосредоточенном лице появлялась все большая улыбка. Теплая волна медленно расползалась, начиная свой путь от сердца, затрагивая каждый сантиметр тела, заполняя пространство, будто снежная лавина, покрывающая все на своем пути. Закончив, я многозначительно посмотрел на Марью Семеновну. Я уже точно знал все последующие слова, но мне хотелось услышать, как она сможет преподнести неприятную информацию об Ире. «Все же тактичность не покинула эту женщину. Это поразительно. Мне думалось, что все будет куда прямолинейнее и грубее, что ли».
Так вот, сочинение ведь было о выборе будущей профессии, о планах и мечтах ребенка. В дальнейшем такие работы могут неплохо посодействовать нам, педагогам, помочь ребятам не сбиться с дороги, направить их на нужный учебный путь. Вы меня понимаете?
Ну как же, понимаю. Даже больше скажу, уважаю ваше стремление. Но мне кажется, что моя дочь сделала достойный, ничуть не зазорный и самый правильный выбор. Требуется недюжая смелость, чтобы честно признаться себе, решиться и выразить потаенные мысли на тонком тетрадном листе. Написать такое сочинение означает не скрывать тот факта, что сейчас твое сердце не находится в состоянии абсолютного счастья.
Послушайте, это все я осознаю. Ира действительно оригинально подошла к выполнению задания. Но ведь она не поняла все равно тему сочинения.
Извините меня, конечно, но тут дело не в Ире. Это вы, Марья Семеновна, не поняли жизнь. Всего вам доброго.
Я, не дожидаясь очередной попытки объяснить важность сочинения и необходимость соблюдения всех правил его написания, встал со стула и направился в сторону двери быстрым шагом. Тишина сопровождала меня весь путь до ворот из мира идеально тошнотворного, мира, соблюдающего все порядки его создателя, и отрицающего любое отклонение от «нормы». Перешагнув порог, я будто оставил весь груз по ту сторону. Мне стало вдруг так легко. Хотелось смеяться и жить.
Ира сидела все на той же лавочке. Она с нетерпением встала и приблизилась практически вплотную ко мне. Ее губы слегка подрагивали, щеки покрывал бледно-алый румянец, глаза беспокойно поглощали каждый сантиметр моего лица, желая поскорее узнать исход недолгой беседы.
Что она тебе сказала? Ты прости меня, пожалуйста, что вот так вот вышло с этим сочинением. Но я никак иначе и не могла написать. В голове крутилось только одно — я хочу стать счастливой. Поэтому я даже и не раздумывая писала об этом. Будто ручка сама выводила слова, складывая их в предложения. И я…
Ириша, ты и не должна была писать иначе.
Правда? — пролепетала Ира после продолжительной паузы, еще, видимо, не до конца осознавая сказанного мной.
Конечно, правда.
Значит, мне не нужно будет заново его писать, думать над тем, что же такое взять за основу? И мне не придется обманывать себя?
Все именно так. Ведь я читал твое сочинение и был так горд и счастлив, осознавая, какая ты у меня умница. Очень взрослый поступок.
А как же быть с тем, что она мне его так и не засчитала? У меня же не будет оценки. Это может повлиять на оценку за четверть и год. — эти слова Ира произнесла без сильной заинтересованности в самом вопросе. Она уже и сама понимала, что в данный момент не имеют они никакого смысла и никакой силы. «Да и есть ли разница от одной не самой важной отметки? Пусть за четверть или за год. Она показывает ровным счетом ничего. А вот сама работа Ириши, без преувеличений, может быть поворотной в ее жизни.»
Что-то мне подсказывает, Марья Семеновна еще пересмотрит свое решение. — улыбаясь, подмигнул я дочке. — А теперь пойдем домой с тобой. Я тебе расскажу, какая идея меня посетила не так давно: в ней фигурируют ты, мама, я и твои любимые утки-мандаринки, которые, наверное, уже умирают с голоду и все ждут, когда же придет добрая и щедрая девочка, готовая поделиться частью ароматнейшего свежеиспеченного хлеба.
С этими словами мы вышли из школы. Ира, держа меня за руку, весело шагала, да так, что задорные косички вторили ее движениям. Легкость и яркость чувствовалась не только в каждом из нас, но и в воздухе вокруг, будто кто-то внезапно разрисовал мир, и не осталось более тяжелых черных тонов, давящих со всех сторон. Даже серая громада здания учебного заведения казалась не такой устрашающей под лучами заходящего весеннего солнца; оно одаривало молчаливого гиганта своим теплом, смягчая краски, вдыхая жизнь и желание радоваться каждой приятной мелочи, закрывая глаза на незначительные превратности судьбы.
 Ириша мило болтала об утках и предстоящем путешествии до пруда с зеркально чистой водой. Время от времени она поглядывала на меня. Лучезарная улыбка, полная живости и благодарности, не сходила с милого личика, и она со всей теплотой прижималась к моей руке. Вдруг Ира замолчала, остановилась и, глядя серьезно мне в глаза, спросила:
Пап, а ведь быть счастливым — это самая трудная и ответственная работа, ведь так?
Ты даже не представляешь насколько, Ириша.
Значит мне предстоит непростое путешествие. Но, знаешь, я готова и хочу его пройти полностью, не сворачивая и не идя в обход. Это мой путь и мое желание. Я хочу стать счастливой!