4 ч 10 гл Лагерь на реке Птичьей Сонье

Часть четвёртая Глава десятая

Лагерь на реке Птичьей (Сонье) — Чёртова дудка и другие чертовские наваждения

От Птичьей (Сонье) до реки Буй — 8 километров, и майор посчитал, что нужно сниматься с зимовья Берёзового и двигаться дальше к реке Туманной. Так было удобнее для нового лагеря, чтобы не возвращаться обратно на зимовье Берёзовое и иметь стимул идти вперёд. В один из дней майор приказал мне собирать своё имущество для переброски лагеря к реке Туманной, тем более что нужно было сделать запас нового хлеба.
— Всё, Серж, собирай свои бачки, завтра грузимся продуктами и выдвигаемся к реке Туманной, к избе геодезистов на Сонье, там будет новая основная база экспедиции, — сказал мне Паша, уже выросший до старшего помощника майора.
— От реки Буй до реки Туманной примерно шесть километров. До Нельмы примерно столько же. Мы же встанем лагерем на Буе, надо добить оставшиеся слабые места и сходить за хлебом на море, а ты пойдёшь с тремя ребятами и лошадьми на Сонье, — сказал майор.
— А чего так гнать далеко? Я бы с вами на море сходил, — попросил я его.
— Ещё в Нельме насмотришься на своё море. Ты мне на Сонье нужен. Я хочу, чтобы к нашему приходу у тебя было всё готово. Нужно заготовить дрова, прибраться в комнатах; мне проводники сказали, что там, если никого нет, то царит вечная пылища. В общем, надо обжиться, а Ярый будет при мне, а то боюсь, устроите вы мне там побоище. С тобой пойдут Паша и его ребята, Анатоль и Славик.
Ну, делать нечего, и я согласился.
— А кто будет проводником? У нас-то оружия нет, — спросил я.
— Василий Николаевич пойдёт, а мы за вами двинемся, проводим до Буя, где и останемся.
— Товарищ майор, меня вот интересует, — сказал Славик, — чем объясняется, что граница Приморского и Хабаровского краёв закручена и непрямая? И почему жители южного Хабаровского края называют себя жителями северного Приморского?
Майор по своему обыкновению пригласил всех присесть у костра и, пока мы рассаживались, принёс карту. Раскрыв её, нашёл границу Приморья и пустился в объяснения.
Хабаровского, на картах — это потому, что она проходит по водоразделам рек Бикина, Хора, Самарги, а также по горным хребтам и дорогам. Чем руководствовались географы, мне трудно понять: я не географ. На юге Африки многие страны разделены прямыми границами, а у нас, я так понимаю, обычная бюрократия. Каждый край хотел отхватить себе свой кусок пирога. Я читал, что границу между краями провести очень сложно из-за рельефа, вот и пустили её по рекам. Вероятно, так легче проследить эту самую закрученную границу. Вот пусть Арсеньев это запишет в свой дневник, может, пригодится.
Майор давно заметил, что я всё пишу и пишу в своей тетради.
— Он у нас оперу пишет, — сказал Паша.
— А почему жители южного Хабаровского края называют себя жителями Северного Приморья? — спросил Михаил, заинтересовавшись рассказом майора.
— Ну вот, живёте здесь и не знаете! — удивился майор.
— Можно я скажу? — попросил майора Василий Николаевич.
— Да уж, пожалуйста, вы человек знающий, просветите товарищей.
Василий Николаевич взял у майора Триполко карту и, развернув её к сидящим, показал веткой, как указкой, на границу Приморья.
— В 1938 году Дальневосточный край разделили на две части, и граница пошла по природному рубежу — горному хребту Сихотэ-Алинь. Для людей, живших южнее этого хребта, географически близким был южный Приморский край — в быту и в разговорах. Отсюда закрепилась формулировка: «Мы из южного Хабаровского края, но по сути — жители северного Приморского». Это разговорная форма, то есть бытовая особенность, отражающая историческую близость к родной территории. И хоть как бы границу ни исковеркали, а всё равно коренные жители упорно называли себя так, как им было удобно. Скажи, Арсеньев, где ты несёшь службу?
— В Южном Приморье, — не задумываясь, ответил я.
— Но вот же карта, и вот где бухта Нельма. Так где ты служишь?
— В Южном Пр… — поперхнулся я на полуслове.
— Вот именно: «Пр» — и больше ничем. В Нельме все так и говорят: «Мы из Северного Приморья», да и само слово «Приморье» тянется к Южному Приморью. И хоть ты разбейся, а Арсеньев всё равно будет говорить, что служит он в Северном Приморье. Поняли? А раз поняли — налейте мне чаю, если больше нечего налить!
Василий Николаевич подмигнул майору и вернул ему его карту.
Попив чаю, проводник, майор и сопровождающие нас охотники ушли в избу.
— Сейчас там будут наливать то, что им положено, — сказал, ухмыляясь, Майоров.
Положив два толстых бревна на кострище, парни отправились в палатку укладываться на ночлег, а я, собрав посуду и остальное костровое оборудование, сложил всё в мешок под навес возле кучи дров, предназначенных на утро. Задерживаться до наступления темноты мне не хотелось, и, оправившись, я забрался на своё место. Баня, рыжая плутовка, пробралась вслед за мной и улеглась рядом, возле брезентовой стенки. Мне и самому было приятно лежать с сопящей собакой. Я обнял её рукой и стал засыпать после трудного дня.
На другой день, позавтракав, майор приказал назначенной мне в помощь команде завьючить мешками лошадей и отправляться в авангарде вперёд, чтобы не мешаться под ногами. Василий Николаевич шёл впереди нашего маленького отряда на случай появления на тропе следов тигрёнка и других непредвиденных обстоятельств. Спустя полтора часа за нами, потихоньку выстраиваясь в цепочку, стали выдвигаться и остальные участники экспедиции. Замыкающими шли майор и Михаил.
До реки Буй нам предстояло пройти порядка семи километров, и, судя по карте, вся эта канитель продлится до вечера, ведь мы идём с лошадьми. Так что, может быть, мне удастся ещё уговорить майора сходить с ними к морю за хлебом — уж очень мне хотелось посмотреть на закрытую бухту реки Буй.
А майор, наверное, думал, что до реки Туманной мы дойдём за весь сегодняшний день, но для меня было странным: когда он шёл с экспедицией из Самарги, разве он сам не видел, что творится на реках? Где-то они в паводок бурные, а где-то всё русло завалено валунами. Так что пройти их с лошадьми — целая проблема: нужно искать брод по всему течению реки, а это уже время.
При подходе к реке Птичьей (Сонье) нас догнал Рой. В его ошейнике была записка от майора: он сообщал, что нам следует вставать лагерем на Сонье возле барака, выше по течению, до песчаных отмелей на правом берегу.
— Ну, я о том же ему и говорил: куда бежать! — сказал Василий Николаевич. — Да и не поспеем мы на Туманную. Я ему так и сказал: куда дойдём, там и встанем лагерем. И парней зачем далеко гонять? Сейчас на Птичьей расположимся табором и будем ждать основную бригаду, а пока сворачиваем к бараку.
Долина реки Птичьей оказалась намного шире, чем у Неми, с многочисленными протоками.
— Не река, а большое болото, тут на одних протоках потеряться можно. Иосыч говорит: «Дуйте до бараков», — да где их найдёшь в таком мракобесии! — ворчал Василий Николаевич, осматривая неприступную стену переплетённых между собой зарослей.
Василий Николаевич показал, что нужно идти правее, и, сойдя с телефонки, выдвинулся вперёд, раздвигая руками высокую, с его рост, траву. Минут через пять он крикнул, что тропа есть, и мы, прорубая в зарослях путь лошадям, углубились в непроходимые дебри Птичьей. Метров через семьдесят показалась еле различимая под ногами тропа, но скоро пропала, и мы остановились. Откуда-то сбоку послышался голос проводника:
— А ну давай сюда, тут тропа лучше.
Мы развернулись и пошли на его зов. Тропа оказалась действительно лучше, и мы отправились по ней.
— Давно тут, видать, никто к баракам не сворачивал, всё и заросло. Ну ничего, мы наведём тут порядок, расчистим, так что хоть на танке кататься можно будет, — сказал Василий Николаевич.
Прорубая себе путь, мы скоро выбрались из полузаболоченной дельты реки к лесу и, следуя по звериной тропе, стали подниматься на пологий склон правого берега с широкой террасой, усыпанной алыми куполами саранок. И над всей этой красотой высился купол высокой горы со скальными обнажениями, отбрасывавший под себя вечную тень. Где-то в её глубине гремела каскадами речка, поднимая над собой полупрозрачный шлейф радужного воздуха. Василий Николаевич сказал, что если соберётся группа интересующихся каскадами, то он сходит с ними, а пока надо ставить лагерь.
— Времени у нас, ребята, в обрез, потому что где-то за нами идёт основной отряд. Надо спешить.
Когда мы прошли по чистому высокому берегу, лишённому кустарника, слева внизу показалась длинная песчаная отмель основного русла реки Птичьей с заметными узкими протоками.
— Смотрите, отмель! Может, там встанем? — спросил Славик.
— Опасно, если в горах пройдёт гроза — нас смоет, как плавник, — сказал Паша.
Впереди за стеной черёмухи показалась плоская чёрная крыша барака, куда нас просил пройти майор. Рядом находились и другие постройки: сарай, дровяник, загон для лошадей. К моему удивлению, барак оказался добротным зимовьём. Разгрузив лошадей, мы хотели завести их в сарай на отдых, но проводник сказал, чтобы они паслись рядом.
— Пусть травку поедят, — сказал Василий Николаевич, привязывая лошадей к жердям загона, чтобы не отошли в лес, где их мог слопать косолапый.
— Славик, запали дымокурню от слепней, вишь, гады над коняшками вьются. Да в пяти местах поставь: лучше быть в дыму, чем в волдырях.
Рой оставался, по наказу хозяина, при нас для охраны от любопытствующих медведей, развалившись рядом с лошадьми.
— Рой, чужой, смотри, кто идёт! — крикнул Василий Николаевич, побуждая собаку подать голос.
Рой тотчас вскочил и стал лаять в сторону леса.
— Молодец! Так его, пусть в другом месте ищет себе, что поесть, — хвалил кобеля Василий Николаевич.
— А кто там? — спросил Анатолий.
— Это я так, на всякий случай, чтобы, если где поблизости находится медведь, он знал, что здесь ему наваляют по самые рёбра, — ответил, посмеиваясь, Василий Николаевич.
Запалив дрова для костра, я спустился по лесенке к протекающей под берегом протоке. Протоку перекрывал широкий мост с перилами, тут же стояли стол и скамейка. Ниже находился пирс для забора воды, на нём сидело несколько невероятно красивых птиц — это были утки-мандаринки. Осторожно, чтобы они не испугались и не улетели, я приблизился к ним и, остановившись, повернулся назад, ища тех, кто бы тоже мог ими полюбоваться. Но все были при делах и на меня не обращали внимания, а подать голос я боялся, чтобы не спугнуть уток. Наконец из зимовья вышел Славик с ведром и направился ко мне. Я показал ему знаками, чтобы он подходил осторожно. Но этот дуралей, наоборот, побежал ко мне, на ходу спрашивая, что случилось! Утки, услышав его топот, сорвались с места и полетели, выписывая дугу.
— Ну и чего надо? — крикнул, подбегая, Славик.
— Да иди ты, орёшь тут!
— А чего тогда звал?
Паша настроил жерди над огнём и ждал меня с котлами.
— Сергей, давай, готовь воду на чай, а я травку целебную пособираю, — сказал Василий Николаевич.
Скоро лагерь укутал запах обжитости. Ребята прибирались в зимовье, бегая с вёдрами к протоке.
— Вы там весь пол протрёте! — сказал я им.
— Майор любит спать в чистоте! — ответил Паша.
Вычистив зимовье от мышиного помёта и замыв его до «хрустальной» чистоты, в помещение занесли в ведре угли с тлеющими смоляными кусками древесины.
— А это ещё зачем? — спросил я Пашу, показывая на сочащийся из всех щелей зимовья едкий белый дым.
— Мыши, змеи, пауки, муравьи — все убегут до прихода проводников. Неприятно же, когда под лавкой гадюка прячется.
Расчистив площадку возле правой стороны зимовья от лесного мусора под большую армейскую палатку, мы, заведя под неё шесты, поставили её входом к реке.
Рой обошёл все окрестности нашего лагеря, оставляя следы и метки на случай появления медведя, чтобы знал косолапый, куда он забрёл.
Дым от дымокуров в полном безветрии стелился белыми многослойными простынями, отгоняя далеко за пределы лагеря ненавистных слепней, оводов и прочую кровососущую живность, и совершенно не мешал нам заниматься нашими делами.
Со стороны «телефонки» послышался лай собак, и Рой тотчас помчался узнать, в чём там дело. Это были наши ребята, идущие с Берёзового.
Майор первым пришёл к зимовью. Осмотрев наведённый порядок, он опытным глазом отметил, что не хватает брёвен для посиделок вокруг костра.
— Так рабочих рук не хватает, — сказал Паша.
— Найду я тебе руки, вон они сами уже к тебе идут, — ответил майор. — Как у тебя с компотом?
— Кипяток с настоем трав готов, в протоке охлаждается. Настоялся уже. Василий Николаевич говорит, будет тоник.
— А чем нас кормить собираешься? — подумал я.
— Так про это разговора не было, мы же ещё в пути.
— Готовь обед, есть хочется, а то у меня уже в животе моторчики урчат!
— Если урчат, значит, пора готовить обед! — ответил товарищ майор.
— Ну, тогда действуй.
— А вы говорили — чай, — сказал я Василию Николаевичу.
— Только тоник остынет — они и набросятся на котёл, смотри, какая жара! Я травки много набрал, так что пусть цедят, для почек полезно.
Приготовить в таёжных условиях вкусный обед — дело тонкое, тут мало одной находчивости и оригинальности. Главное — приготовить так, чтобы было вкусно, а из чего — пусть потом гадают, когда всё уже проглочено.
Найдя среди новой поставки продуктов сушёные мясные копчёности на бараньих рёбрышках, я решил, что пора умаслить майора настоящим деликатесом. Вероятно, копчёности на рёбрышках — это небольшой подхалимаж со стороны Назарова. Ну, спасибо ему и на этом, только я на складе их почему-то не видел: значит, их хранили в другом месте на случай приезда большого начальства. Какие хитрые, однако!
Суп гороховый — классика походной жизни: сытно, а с проходимостью без мучительной задержки — полный порядок. Но вот незадача: горох-то нужно вымочить несколько часов кряду, а как он набухнет, тогда и пускать в дело. Ладно, горох я замочу, а что же готовить сейчас? Порывшись в своей поварской тетради, я нашёл рецепт супа — щи с копчёными рёбрышками и свежей капустой. Капуста у нас была, и это проходило всегда на ура, а вот копчёности только прибыли.
Особого старания для приготовления этого супа не нужно было. Первым делом, как правило, запускается капуста, потом картофель брусочками, после в котёл отправляются морковь, туда же — лук репчатый, сельдерей, чеснок, соль, перец по вкусу, а по готовности следует быстрая обжарка репчатого лука до «раннего золота». И, как классика жанра: кто не успел — тот остался голодным. А вот голодным у меня никто не останется: добавка всегда найдётся.
Хлеб с плесенью мы обработали на открытом огне — хорошо, что она не добралась до мякиша, но и в этом случае пришлось его срочно резать на сухарики с некоторой обработкой на широкой жаровне для грибов. Сухарики получились хрустящие, как раз к супам. На второе — макароны по-флотски с сушёным мясом. Собакам — отдельное кушанье: каша рисовая с зайцем, добытым Василием Николаевичем, а косточки — погрызть только из рук хозяев.
Сегодня на работы не ходили, отдыхали. Завтра — поход за хлебом к морю, так что всё складывалось к лучшему, и майор был не против моего участия.
Ночью никто толком не спал, а утром до завтрака выбрались из палатки с опухшими и заспанными лицами. Даже я не смог занять себя приготовлением завтрака — до того хотелось спать.
— Непонятно, что происходит: как будто кто-то всю ночь шаманил с бубном, я уж хотел выйти с гармонью пугать того дьявола! — сказал Майоров.
— А может, это местные шаманы не пускают нас в запретные места? Есть же священные долины и стойбища, — предположил Анатолий.
— А я вот слышал от стариков, что есть где-то здесь какая-то пещера с идолами; старики обманывать не будут, — сказал Гриша.
— А ты, Миша, что думаешь? — спросил проводника майор.
— Сколько раз я тут проходил, но ни разу подобного не слышал, хотя старики говорили, что где-то здесь чёрт живёт, только я к нему в гости не ходил, — сказал Михаил и бочком отошёл к своим ребятам.
Проводники, отойдя на речную отмель, развели небольшой костёр и, сидя в дыму, стали совещаться, распевая старинные песни местных народностей.
Майор им мешать не стал и нам сказал, чтобы мы не пялили на них глаза. После песнопений проводники затушили костёр и пришли к общему костру.
— Ну что, что сказали вам духи леса? — спросил майор с некоторой иронией.
После долгого молчания Борис, старший из проводников, сказал:
— Верховный бог тайги Лоубату гневается: кто-то нарушил правило.
— Какое правило? — осторожно спросил майор.
— Мы сходим и узнаем, а вы тут посидите.
Покурив трубки, проводники, кроме Василия Николаевича, поднялись и ушли в лес.
— А ты чего с ними не пошёл? — спросил майор.
— А я вас караулю, чтобы не убежали от расправы, — ответил с каменным лицом проводник.
Майор больше не решился его расспрашивать, видя, что дело очень серьёзное.
Проводники вскоре вернулись и, закурив трубки, долго молчали — как я понял, для приличия, чтобы показать, что дела с кондачка так быстро не решаются.
— Здесь, в лесу, есть священный идол, там серебряный поднос с монетами, часть их кто-то забрал. А вот кто — пусть сам признается и отдаст монеты, или будем обыскивать, — сказал Михаил.
И тут встаёт Славик и говорит, что взял на память всего одну монету, и показывает её.
— А ты что, не видишь, что место это священное? — сказал Михаил.
— Да откуда я знаю, какое оно? Просто ходил по грибы, смотрю — столб резной, а под ним на камне поднос. Я хотел сказать про это, да когда все остальные пришли, уже не до этого было.
— Ребята, я уже имел с вами беседу: если вы что-то необычное найдёте, докладывайте мне, чтобы не было потом разговоров, — сказал майор и обратился к проводникам: — Нам уходить дальше или продолжать работы отсюда?
— Скоро бог реки Луни сам скажет, что делать, — сказал Михаил.
Затем возникла неудобная для всех присутствующих пауза, и парни под различными предлогами стали расходиться. Майор пожал плечами и, налив в кружку чаю, стал пить с сухариками, наверное, думая: «Куда я попал!»
Гриша сходил к подносу и пересчитал все монеты, их оказалось 257 штук, о чём доложил Борису. Они забрали все серебряные монеты дореволюционного периода, а все остальные, относящиеся к советской власти, оставили.
Я потом позвал Гришу к реке под видом порыбачить и спросил, что там за место такое священное.
— Да я сам слаб в этих делах, а старики наши верят, что лесные духи существуют. Ну, как у нас церкви, так у них духи. Хотя многие крещёные. А поднос тот ещё в старину положили.
— А монеты?
— Там есть современные монеты и старинное серебро. Вот как раз духи и загудели о пропаже серебряной монеты. Мы всё серебро забрали, старики унесут его в другое место.
— Сам-то ты как, веришь в это? — спросил я.
— Все верят, а я что, крайний? Я тоже верю, приходится, а то мне дед бока-то пообломает. Мне положить монетку не жалко, зато меня амба не тронет.
— Ага, разбирается полосатая котяра в твоих монетах. Держи карман шире!
— Ты не понимаешь, тут же другое.
Оставив тяжёлую для меня тему, мы занялись рыбалкой. Рыба, плавающая по мелким протокам, нередко попадала в западню тупиков из-за забивания их мусором и держалась там до той поры, пока её оттуда не вытаскивал медведь, нашаривая когтистой лапой. Мы поступили так же, только перекрыли выход из одной протоки частоколом. И только после этого начиналась охота с копьями. Рыба, увидев склонившихся над ней охотников, начинала носиться по тупику, обдавая нас брызгами, стараясь проскочить мимо, но опять попадала в тупик. Острые копья, бросаемые нами в общую кучу, поражали рыб без шансов на спасение. Если копьё протыкало рыбу насквозь, нам оставалось только резко поднять древко и выбросить добычу подальше от протоки.
— Это что за рыба? В первый раз такую вижу, — спросил я, поднимая выловленную мной тяжёлую рыбину.
— Это амурская щука, у неё даже окрас тела совсем другой, нет привычного камуфляжа. Когда она ходит рядом с хариусом, то как бы перенимает его окрас. Вот как раз на протоках она и наедается молодью, с разгона раскрыв пасть — смотри, какие у неё клыки. Зазеваешься — руку прокусит. Одно слово — речная акула.
Нацепив на куканы пойманную рыбу, мы вернулись к костру похвастаться добычей, где нам рассказали, что верховный бог тайги Лоубату разрешил нам остаться здесь, но велел вести себя тихо.
Майоров тут же распорядился потрошить рыбу, а кишки сбросить в реку на корм малькам.
— Если оставить внутренности на берегу, придёт на запах медведь, житья не даст, — сказал Борис.
— Ну, тогда его покарает верховный бог тайги Лоубату, — весело сказал Майоров.
— Он может покарать тебя за твой длинный язык, а с медведем у них свои дела, — возразил Борис.
Василий Николаевич просил Майорова помочь ему и, заведя за зимовье, ткнул его в бок, чтобы тот не смеялся над суевериями проводников. Майорова учить долго не надо было, и он всё понял.
Я пережарил всю рыбу с репчатым луком, заняв всех на время раздора вкусной едой. Даже собакам досталось, а Баня так и не отходила от меня до самого отбоя. И всё норовила пролезть к нам в палатку, улечься рядом со мной, но её выгоняли, зная, какие у неё вонючие «голубцы». Потом эта хитрюга, подняв головой край палатки, всё же пролезла внутрь и, выбирая, через кого удобнее перешагнуть, прошла ко мне. Тут её и схватил мой сосед Каргель, притянув к себе как большую пушистую грелку. Собака начала сопротивляться, и тогда Коля сказал ей, что если она будет барагозить, её выгонят вон. Смирившись со своей участью в лапищах маленького немца, Баня обмякла и улеглась с ним рядом. А утром она оказалась рядом со мной, привалившись ко мне спиной. На что Коля сказал:
— Вот тварь, всё-таки переползла туда, где её кормят!
— А тебе кто не даёт? Жарь рыбу да корми, — расплылся в довольной улыбке Паша.
Вдруг в воздухе возник едкий, удушливый запах тонкого собачьего пердежа. И пока парни соображали, что случилось, Баня осторожно привстала и, опасаясь, что ей сейчас всыпят за «голубец», кинулась с воплем прочь, на выход.
— Ах ты, тварь, всё-таки насрала опять! Кто её пустил сюда? — заорал Майоров.
Баня, выскочив из палатки, убежала к зимовью, где находились остальные наши собаки.
Ближе к вечеру мы снова услышали идущий по распадку гнетущий вой, перемежающийся с гремящим ветром.
— Верховный бог тайги Лоубату гневается, сейчас тайгу ломать начнёт, тут уж смотрите, как бы что на голову не упало, — опять завёл свою пластинку Борис.
— Странно это всё, — сказал майор, когда проводники ушли в зимовье. — Слышите, как с ослаблением ветра вой затихает, а как возрастает — так и начинает гудеть. Тут что-то не так.
— Так надо проверить, пока наши шаманы в зимовье чай гоняют, — сказал Паша.
— А ну-ка, берите топоры, пилы и айда в лес — посмотрим, кто там нас пугает, — сказал майор.
Не успели мы отойти далеко, как услышали откуда-то сверху нарастающий вой. Майор посмотрел наверх и, постучав по огромному кедру обухом топора, прижался к его стволу ухом. Потом велел Паше постучать, а сам послушал. Так он прослушал три кедра.
— Пилите здесь и здесь, — сказал он, показывая на два могучих кедра.
— А зачем? — спросил Майоров.
— Сейчас всё узнаешь. И посматривайте, не бегут ли сюда наши шаманы, а то Верховный дух тайги нас так покарает, что креститься будет нечем, — сказал с улыбкой майор.
Вой с нарастанием ветра не унимался, и мы стали догадываться, что Верховный бог тайги Лоубату тут вообще ни при чём.
Вцепившись пилой в ствол кедра, парни, меняясь, пропилили на деревьях по два запила глубиной до двадцати сантиметров, а потом стали срубать щепу до конца запила. Скоро майор дал знак прекратить рубку и, поковырявшись топором, показал на отверстие.
— Видите эту свистульку? Рубите её до размера буханки, — сказал он, указывая на отверстие.
Когда оба отверстия были готовы, майор подождал, когда начнётся новый порыв ветра, и, вырвав большой кусок мха, закрыл им отверстие — вой над нами прекратился.
— Короед дерево съел, видите, вся кора рассыпалась, а вершина развалилась, вон лежат обломки, значит, что? — спросил он у Паши.
— Наверху с порывом ветра пикулька начинает выть, как в дудочку, — сказал тот.
— Верно, и это явление называется «Чёртова дудка»! Вот что это такое! Ведь знал, да забыл! Так что Верховный бог тайги Лоубату — это выдумки наших проводников, хотя, конечно, он есть, тут я не спорю, но для нас он не помеха. А денежки с подноса вы всё же не берите, их уже Григорий пересчитал. Смотрите, у меня вскроется, что кто-то из нас крыса — сечь буду нещадно.
И, конечно, все всё усекли.
Когда проводники узнали о проделке майора, то спорить с ним не стали и оставили всё как есть, потому что он был согласен с тем, что Верховный бог тайги Лоубату есть и следит за нами.

*
Редактирование. Текст не требует существенных стилистических правок, так как авторский стиль выдержан в рамках разговорного повествования. 16.10.2026 г.