Пластилин

                – Ваша любимая
                игрушка в детстве?
                – Пластилин.
                – Что из него
                получалось?
                – Всё.
                Виктор Цой.
                Пермь, 1990 г.

Едва стрелки часов вытянулись в ровную вертикаль, Валентин встал из-за стола и заспешил к выходу. Заперев дверь на ключ, он размял пальцами пластилиновый комок, с удовольствием ощущая, как тот согревается и становится податливым. Пятилетним он впервые познал чувство власти над мягким материалом, с тех пор оно возникает, стоит взять в руки пластилин. Прижав размякшую массу к притвору, Валентин опечатал кабинет персональным пломбиром «Заведующий отделом хранения БРА».

Главным хранителем Буйского районного архива Валентина Валентиновича Квашнина назначили недавно. Подать документы на соискание вакансии его заставила жена – семье хронически не хватало денег, а у заведующего зарплата пусть ненамного, но больше, чем у простого архивиста. Сам Валентин не собирался расставаться с насиженным местом в общем кабинете, где кроме него работали четыре пожилые женщины и Вера Перова.

Столы Валентина и Веры стояли друг против друга. Почти ежедневно он видел перед собой её хрупкие плечи и тонкие руки, серьёзные серые глаза за стёклами очков, гладкие русые волосы до плеч – когда Вера наклоняла голову, они падали вперёд и закрывали ей лицо. Ему нравились тихий Верин голос, и как она слушает – не перебивая, не глядя пристально в лицо. Он страшно смущался, когда ему смотрели прямо в глаза, становился косноязычным и терял нить беседы. С Верой ему было настолько легко, что он ей первой (после мамы, конечно) рассказал о своей мечте: подарить городу макет «Лагерь пугачёвцев на реке Морочке», собственноручно вылепленный из цветного пластилина. Даже пригласил Веру к себе – посмотреть на эту большую, два на два метра, подробную работу и рассказал, как искал в архивах факты о походе легендарного Емельяна на Казань, и стоянке его отряда здесь, близ их городка – тогда ещё маленького поселения.

Веру удивило несвойственное молчаливому Квашнину восторженное возбуждение, с каким говорил он о знаменитом бунтовщике, даже руками при этом размахивал. Удивления своего деликатная Вера не показала, выразила лишь восхищение тонким, почти ювелирным мастерством, с каким Валентин воссоздал фигурки людей, лошадей, собак; шатры, костры, разнообразную утварь и даже рыбу, выловленную пластилиновыми рыбаками из пластилиновой реки.

– Да, это достойно музея. Почему не передаёшь?

В ответ Валентин пожал плечами. Он обращался к директору Буйского краеведческого музея, однако тот вежливо отклонил подарок. Дескать, в старом здании места мало, к тому же грядёт масштабный ремонт, вот закончится – тогда посмотрим… Как-нибудь потом, когда-нибудь после…

Тогда Вера пригласила в квартиру Квашниных журналистов. В то время ещё жива была мама.

Лидия Васильевна Квашнина работала библиотекарем.
Иногда она брала с собой на работу сына. Уже в пятом классе Валя прочёл сочинение Пушкина «История Пугачёва». Отчаянная отвага предводителя народного бунта потрясла и очаровала его.

– Противоположности притягиваются, – смеялась мама. – Наглец Емелька восхищал твоего папу тоже, а вы с ним очень похожи.

Валя действительно вырос копией отца. Таким же круглолицым и светловолосым, невысоким и полноватым, немногословным и терпеливым.

Оба – каждый в своё время – получили в детстве кличку Квашня не только из-за фамилии. И отец, и сын любили читать и не любили драться. Лишь однажды Валентин ответил кулаком самому злоязыкому своему обидчику и пришёл из школы с синяком на пол-лица, но мама его не поддержала.
 
- Умный человек никогда не решает проблем скандалами! Научись избегать конфликтов, и ты всегда будешь победителем. Как и твой папа. Он умел не замечать глупых высказываний в свой адрес.

Отец погиб за месяц до рождения Вали: на пешеходном переходе его сбил грузовик с пьяным водителем. Лидия Васильевна повесила на стену большой портрет мужа, назвала его именем сына и вспоминала при каждом удобном и не очень удобном случае.

Журналисты наполнили уютную тихую квартиру Квашниных шумом и суетой.
Во время интервью Валентин краснел, бурчал что-то невразумительно. И только когда оператор направил свет прямо на макет, громко возмутился: пластилин тепла не терпит!

Зато Лидия Васильевна, не скрывая гордости, рассказала, как Валя, получив в подарок на пятилетие коробку пластилина, настолько увлёкся лепкой, что день и ночь мастерил, сначала наивные детские поделки, потом сценки из прочитанных книг. К сожалению, те работы не сохранились, они теряли форму даже от комнатной температуры. Позже, с помощью учительницы химии Валентин изобрёл состав из клея и песка, смешал его с пластилином и получил массу, устойчивую к температуре. А после знакомства с основами скульптуры, стал лепить фигурки на проволочном каркасе.

Спустя годы, будучи уже сотрудником районного архива, Валентин нашёл документы о походе Емельяна Пугачёва через местные леса. Так родилась идея увековечить связь Пугачёвского бунта с местной историей в макете. Год за годом пластилиновые фигурки заполняли будущий музейный экспонат, которому предстояло прославить скучный провинциальный Буйск.

После выхода в эфир сюжета об историческом открытии, макете и его создателе, Валентин Квашнин стал местной знаменитостью. Правда, ненадолго. Вскоре новость забылась, а музей закрыли на ремонт. Сам мастер продолжал кропотливо вносить в макет детальные дополнения.
А потом Валентин внезапно женился. Если бы его спросили, как это произошло, он не смог бы рассказать ничего внятного.

– У нас новая соседка, – сообщила мама, накрывая на стол. – Такая бойкая девушка! Поздоровалась, назвала меня по имени-отчеству.

– Твоя знакомая? – отозвался Валентин из своей комнаты.

Крошечную детскую он называл «моя нора». Середину «норы» занимал макет. Валентин ходил вокруг него, что-то поправляя.

– Нет, конечно. Ей Ольга Евсеевна о нас рассказала. И она сразу себя повела так, словно мы уже сто лет друг друга знаем! Меня, говорит, зовут Таня, я приехала из села Морокино, буду работать в Доме культуры тренером по спортивным танцам. И тра-та-та-та, тра-та-та! Я не поняла: то ли она простушка, то ли развязная девица. Валя, иди ужинать!

Старый двухэтажный дом, в котором жили Квашнины, когда-то принадлежал богатому купцу. После революции советская власть разделила его на восемь ужасно неудобных, маленьких, но с высокими потолками и большими стрельчатыми окнами квартир. В одной из них хозяйка Ольга Евсеевна сдавала комнату. Жильцы у неё менялись часто, Валентин не успевал запоминать ни лиц их, ни имён.
За ужином мама ещё что-то рассказывала об очередной квартирантке Ольги Евсеевны, но Валентина новость не заинтересовала. Он поел и снова скрылся в «норе».
Ночью мама умерла.

Три дня в прежде тихой квартире непрестанно сновали какие-то люди, и звучало слово, похожее на название музыкального инструмента – тромбоэмболия.
К оглушённому Валентину подходили с соболезнованиями знакомые и незнакомые мужчины и женщины. Высокая, красивая девушка с длинными чёрными волосами представилась: «Я Таня Алфеева, твоя соседка. Хочешь, помогу? Если надо, конечно».

Кажется, он кивнул, не вникая в сказанное.

Таня взяла Валентина за плечи, встряхнула и, пристально глядя в глаза, скомандовала: «Не раскисай! Соберись! Ты ведь мужик! Или нет?» То ли магнетизм чёрных женских глаз подействовал, то ли жёсткие слова, то ли встряска, от которой голова дёрнулась так, что в шее хрустнуло, но Валентин вдруг будто очнулся от морока.
 
Вопрос мужик он или нет, смутил его до жара. Не только женщины у него никогда не было, даже поцеловать ту, кого давно хотел – Верочку Перову, он пока не решился. Валентин вспыхнул и отвернулся. Однако отделаться от черноглазой соседки оказалось непросто. Под её напором Валентин окончательно включился в скорбные дела и смог, наконец, куда надо позвонить и с кем надо договориться о похоронах и поминках.

На кладбище Таня стояла рядом, поддерживала под руку. За столом заботливо подкладывала еду. И подливала – впервые в жизни Валентин пил водку. Захмелел быстро и тяжко. Как добрался до дома, не помнил.
Проснувшись на рассвете, долго не мог сообразить, почему спит голый не в своей постели, а в маминой. И что это за женщина лежит рядом с ним…
Таня не дала развиться в нём смущению. Она умело обволакивала всем телом, пробуждая желание. Валентин вначале робко, потом всё смелее и сильнее сжимал мягкую, податливую, как пластилин, женскую плоть, вминал в неё свою боль утраты. Потом снова уснул и только к обеду пробудился уже в совершенно другую жизнь.

Таня приходила каждый вечер. Валентин и радовался, что она остаётся с ним ночью – помогает забыться, и вяло злился на себя, не зная, как прекратить затянувшиеся отношения. Скандалить не хотел, нужных слов подобрать не мог.
Через месяц Таня продемонстрировала ему тест на беременность. Объяснила, что означают две полоски и поставила условие:

– Или наш ребёнок родится в полной семье, или я иду на аборт!

Ребёнок! Валентин молчал ошеломлённо. Его растерянный вид никак не отражал бушевавший в нём сумасшедший вихрь эмоций. Он сделал человека! Это не поделка, не пластилиновая фигурка, это… Человек! Он сотворил подобного себе! Как Бог! Настоящего, живого человека! Таня хочет его убить? Нет! Этого не будет.

– Не нужно никуда ходить. Давай, поженимся. Но… После похорон, вроде бы, год нельзя...

– Это если со свадьбой. А если просто расписаться, то можно.

На бракосочетании присутствовала только Танина мама Елена Тимофеевна. Такая же высокая и решительная, как Таня, с такими же яркими тёмными глазами.

– Ох, Валька, ну, держись. Сможешь с ней сладить, я тебе при жизни памятник поставлю! Танька же как клещ: к чему присосётся – не отвалится, пока всю кровь не выпьет. Вишь, как быстро в городе-то устроилась!

– Что же вы так грубо о своей дочери? Она… Она хорошая хозяйка.

– Это да! Полы моет чисто, блины печёт ловко, – Елена Тимофеевна с жалостью посмотрела на Валентина. – Ладно, живите уж. Может, и уживётесь. Противоположности, говорят, притягиваются.

Жили молодые, по выражению самой Тани, параллельно.
Валентин уходил в архив к девяти утра, жена ещё спала. До обеда она отдыхала, а вечерами допоздна учила детей и взрослых спортивным танцам. Когда муж возвращался, жена или собиралась на работу, или уже ушла. И в выходные часто бывала занята то соревнованиями, то фестивалями, то тренировками будущих чемпионов...

Сын родился в солнечный летний день.
Валентин несколько раз звонил в справочную роддома, чтобы снова и снова с замирающим сердцем услышать: «Мальчик, три пятьсот, пятьдесят пять сантиметров». А через неделю, принимая от медсестры тугой свёрток, он так разволновался, что сел в такси, не дожидаясь, когда выйдет жена, и едва не уехал с ребёнком без неё.
Жизнь покатилась по прежней колее, только теперь у Валентина в ней было больше смысла, любви и радости – сын, Дмитрий Валентинович Квашнин.

Ребёнок рос спокойным и очень похожим на отца – светловолосый, пухленький, послушный. Лишь большие карие глазищи достались ему от матери, но страстная горячность Татьяны им не передались. Смотрел мальчик тихим смиренным взглядом, как будто не на бурный внешний мир, а внутрь себя, как и его отец.
До работы Валентин успевал съездить на молочную кухню, переодеть, накормить сына и посадить в манеж, где малыш спокойно перебирал игрушки в ожидании мамы – Таня долго спала.

Четыре года пролетели как один день.

Ничего не изменилось, и когда Дима пошёл в детский сад – утром так же отец собирал и отводил сына, вечером забирал.

Таня всё так же скандалила из-за денег, обзывала мужа квашнёй и настойчиво требовала избавиться от макета:

– Ребёнок растёт, ему нужна своя комната!

У Валентина недовольство жены не вызывало ни злости, ни обиды, только досаду. Как будто жил в его доме некто третий, не нужный ни ему, ни сыну, но избавиться от которого не представлялось возможным. Можно было только терпеть. И он терпел.
Таня приходила за полночь, когда Дима уже спал. Он прекрасно засыпал под рассказ об отчаянно смелом бунтовщике, что когда-то шёл мимо их городка со своим отрядом и разбил лагерь на речке Морочке…

Валентин рассказывал и показывал на макете, как жили бунтовщики в том лагере, где спали, что ели. Мальчик слушал и смотрел внимательно, и только ему разрешалось, едва касаясь, трогать пластилиновые фигурки.
Большая коробка цветного пластилина лежала на книжной полке, дожидаясь дня, когда Диме исполнится пять лет.

…Приближаясь к детскому саду, Валентин услышал звонкие крики, смех ребятишек и улыбнулся – эти звуки вызывали в нём умиление.

Воспитательница удивилась:

– Разве Татьяна Сергеевна не предупредила, что сегодня сама заберёт Диму?

– Нет… Да… Когда?

Валентин встревожился. Впрочем, не сильно. Может, в школе танцев занятия отменили. Но почему Таня не позвонила?

Он быстро шёл по улице, убеждая себя, что ничего страшного не случилось. Таня и Дима дома, ждут его. Возможно, сегодня они поужинают все вместе, чего в их семье уже давно не случалось. Он взбежал на второй этаж, отпер дверь. Тесная прихожая выглядела просторнее… Присмотрелся. Исчезли Танины вещи и Димкин велосипед.
Не раздеваясь, Валентин прошёл дальше. Открытый шкаф, разбросанные игрушки...
Понял: Таня ушла и забрала сына.

Дверь в «нору» оказалась распахнутой настежь. Валентин вошёл, включил свет и замер, не в силах впустить в сознание представшую перед ним картину: на фанерной основе, вместо уникального пластилинового макета, красовался бесформенный пёстрый шар с торчащими из него там-сям проволочками многочисленных каркасов.
Десять лет жизни Валентина Квашнина были безжалостно смяты и скатаны в грязный ком; десять лет научных изысканий и кропотливого труда валялись перед ним уродливой глыбой.

Валентин опустился на стул, прижал ладони к лицу и зарыдал.

Очнулся он, когда на город уже опустились поздние летние сумерки.

Странный покой охватил его. Словно внутри всё застыло, оцепенело. Всё, кроме сердца, в котором билась одна живая жилка. Одна очень тонкая, но полнокровная частица Валентина в ритме пульса выстукивала короткое слово «сын». Он вытер ладонями мокрое лицо, окинул взглядом полутёмную комнату. Без макета она казалась чужой.

Валентин встал и одним сильным движением опрокинул основание макета – фанерным ребром оно глухо ударило в пол и скрыло за собой прилипший к нему мерзкий пластилиновый шар. Грубо отшвырнул ногой козлы, на которые опирался макет, сделал два больших шага до окна и два – вдоль окна. Громко сказал сам себе, указывая рукой в один освободившийся угол, потом в другой:

– Вот так. Здесь поместится книжный шкаф, а здесь компьютерный стол. Теперь это твоя «нора», сын!

С размаха хлопнув дверью, Валентин, не оборачиваясь, решительно зашагал на кухню, словно в новую жизнь.

Записку, написанную почему-то красным карандашом, он обнаружил на кухонном столе: «Я ненавижу тебя! Я подала на развод. Сына я забираю, чтобы не вырос квашнёй, как ты. Квартиру разделим. А пока я поживу у мамы». В конце вместо точки – красные крошки. Похоже, карандаш, сломался.

«Пишет так, словно ребёнка у неё нет – «я, я, я», – вздохнул Валентин и набрал в смартфоне поиск: «расписание электричек». Ближайшая в сторону Морокино уходила через час.

Надо предупредить на работе. Димку нельзя вести в детсад, Таня опять его украдёт… Вера! Она поможет.

Валентин набрал номер Веры Перовой.

– Это Квашнин. Извини, что поздно.

– Ничего, Валя, я не сплю.

– Мне нужно срочно уехать. Прикрой перед директором. Пожалуйста.

– Надолго?

– Не знаю. Таня ушла. И сына увезла. Поеду, заберу его. Это не далеко, но... Она ведь не отступится. Я не смогу Диму ни в сад отвести, ни одного дома оставить. Поможешь?

– Конечно! Сделаю для тебя всё, что смогу.

– Спасибо.

– Позвони, когда вернётесь.

– Да. Прости меня, я виноват…

– Ничего не говори. Завтра, Валя. Мы обо всём поговорим завтра.

Последняя электричка уходила почти пустой.

Валентин привалился плечом к тёмному окну, в котором отражался грязный вагон с обшарпанными деревянными лавками, и закрыл глаза.

В архиве о женитьбе Квашнина узнали случайно от кадровички, вносившей в личное дело Валентина изменение семейного положения.

Женщины поздравили единственного коллегу-мужчину чаепитием с тортом. Вера произнесла вежливые слова о долгой совместной жизни и смерти супругов в один день. Лёгкость общения между ними куда-то пропала. Валентин отчего-то стал стыдиться Веры, словно предал друга. Хотел даже стол переставить, чтобы не видеть её, но получил новую должность и перебрался в хранилище.

Оторванный от родного коллектива, Квашнин ощущал смутный душевный неуют. По утрам он заглядывал в кабинет архивисток, говорил общее «Здравствуйте!», но смотрел только на Веру. Женщины отвечали ему, а Вера, приветливо улыбнувшись, молча кивала, от чего с её глянцевых волос слетал лучик отражённого света.
Через сорок минут Валентин вышел на станции Морокино.

Дом тёщи темнел всеми окнами, но, как ни странно, стучать не пришлось. Елена Тимофеевна вышла на скрип крыльца, словно ждала за дверью.

– Здравствуйте. Таня с Димой здесь?

– Здравствуй, Валя. Проходи тихонько, Дима спит. Танька приехала на такси, вещи выгрузила, скомандовала, чтобы я Диму ужином накормила и уложила спать, а сама куда-то усвистала. Сказала, ночевать не придёт. Да что у вас случилось-то? Ты чего такой взъерошенный? Не заболел?

– Мы разводимся, Елена Тимофеевна.

– Так я и знала! Не пара вы. Очень уж ты мягкий. Я хоть и мать ей, только…

– Диму не отдам, – перебил Валентин тёщу. – В пять утра первая электричка пойдёт на Буйск, мы на ней уедем.

– Божечки мои, зачем ребёнка туда-сюда таскать? А что я Таньке скажу?

– Скажите правду. Я увёз и не отдам. Пусть даже не надеется.

– Вот прям так и не отдашь?! Ишь, какой ты у нас, оказывается, смелый бунтовщик. – Елена Тимофеевна хохотнула невесело, словно всхлипнула. –  Ну, валяй. Я только порадуюсь, если у тебя получится. Танька ведь всё равно на меня ребёнка свалит, а у меня уже ни сил уже нет, ни здоровья, ни денег. Иди в залу, Димка там спит.
Валентин вошёл на цыпочках, тихо прикрыл дверь.

В темноте отец осторожно примостился рядом с сыном. Мальчик вздохнул во сне и повернулся на бок. Валентин чувствовал на своей щеке чистое детское дыхание и как будто выздоравливал от тяжёлой болезни.

Спать он не собирался, но нечаянно задремал. Разбудил его гудок паровоза. Часы показывали полпятого. Скоро пойдёт первая электричка, не опоздать бы. Да тут рядом, они успеют.

– Димитрий, подъём!

Ребёнок открыл глаза, посмотрел непонимающим сонным взглядом и вдруг улыбнулся радостно, обхватил отца за шею, крепко прижался:

– Папа! Папочка!

– Одевайся быстрее, нам надо ехать.

Покидая спящий дом, Валентин больше всего опасался встретиться с женой или тёщей.
Но Татьяна так и не появилась, а Елена Тимофеевна из спальни не вышла.
До электрички оставалось десять минут. Дима спотыкался и хныкал.

Валентин взял сына на руки и пошёл не по дороге, а по путям. Так идти было ближе, однако с ребёнком на руках труднее – не видно, что под ногами.

Пришлось поставить мальчика и «включить игровой момент».

– Димитрий, мы спасатели! Горит кошкин дом! Скорее бежим ей на помощь!

Неуклюже перебирая толстыми ножками, мальчик пытался не отставать от отца, который тянул его за руку.

В густом утреннем тумане трудно было понять, далеко ли ещё до станции.
Что-то скрипнуло, потом лязгнуло под ногами. Дима упал и заплакал. Вдруг совсем близко раздался жестяной звук тронувшегося состава и громкий свист локомотива.

– Дима, что с тобой? Вставай, сынок!

Мальчик лежал на рельсах, неестественно откинув одну ногу, кричал:

– Больно! Больно!

Отец наклонился к нему и увидел страшное: ступню ребёнка зажало между рельс переведённой стрелкой.

Валентин посадил мальчика, ощупал зажатую ногу. Похоже, серьёзной травмы нет. В этом месте стрелка, к счастью, смыкалась не плотно, а ботинок смягчил удар. Если развязать шнурок, можно вынуть ногу. Дрожащие руки не справлялись – сам крепко завязал, теперь вот… Скорее, скорее! Нет, не получилось.

Сын плакал, но не понимал, что их ждёт. Отец понимал всё. Мысли его метались, в поисках выхода из мрака ужаса. Больше всего он боялся, что ужас проникнет в сына. Оставил бесполезную возню со шнурком, спросил:

– Сильно больно?

Дима затих, отрицательно покрутил головой:

– Не очень.

Валентин снял куртку, сел на рельсы рядом с сыном, накрылся вместе с ним:

– Чур, я в домике!

– И я!

Малыш любил эту игру. Дома они мастерили «домики» из стульев, под столом, в «норе» под макетом, в шкафу.

– Папа, ты никуда не уйдёшь?

– Ни за что. Мы теперь всегда будем вместе, мой маленький принц.

– Я принц? А это мой дворец?

– Да ну! Зачем нам дворец? Это маленький скромный дом.

– Здесь с нами будет жить маленький скром?

– Конечно! Скром будет с нами жить…

Впереди сквозь туман пробивался свет приближающегося поезда. Содрогалась земля, гудели рельсы. Нарастал грохот набирающих скорость вагонов. Под курткой Валентин обнимал Диму – мягкого, тёплого, вжимал его в себя и вопил что-то неестественно бодрое всё громче и громче, чтобы лязг и гул состава не заглушили его голос, чтобы, умирая, сын не успел ничего понять и испугаться.

Луч циклопического ока пробил ткань куртки, осветив два тела, в объятии слившихся в одно. Пронзительный свист локомотива взрезал воздух. Мерно стуча на рельсовых стыках, сотрясая пространство и непрерывно гудя, по соседнему пути неслась первая электричка на Буйск.
 
Ритмично то вспыхивал, то гас свет в «маленьком скромном домике», пока ураган, поднятый составом, не унес куртку в туман. Крепко прижимая к себе сына, Валентин смотрел на лица, мелькающие в окнах полупустых, ярко освещённых вагонов и, срывая голос, кричал вслед уходящему поезду:

– Да! Мы будем жить! Будем!

Внезапно наступила тишина. Лишь летел и летел из тумана затихающий гудок первой электрички.